×

Анализ повести Жизнь Василия Фивейского Андреева

Повесть Леонида Андреева “Жизнь Василия Фивейского”: краткое содержание, герои, анализ

Творчество Леонида Андреева и по сей день вызывает бурные дискуссии. Одни считают его ренегатом революции, другие настаивают на его революционной праведности. Кто он, забытый в 20-е годы, запрещенный в 30-е и вновь «открытый» в 60-е? О нем писали как об авторе, которому присуще обостренное чувство смерти, уничтожающее все краски жизни.

Но при знакомстве с его произведениями становится понятно, что эти утверждения неверны. Перед читателем открывается другой человек – художник, который чувствовал свое время и откликался в своих работах на самые больные и актуальные вопросы. В этой статье представлено произведение, наиболее полно раскрывающее «андреевский стиль» – “Жизнь Василия Фивейского”. Краткое содержание повести – далее.

История создания

Над повестью Андреев работал два года, поводом для написания ее послужил разговор с М. Горьким об исповеди А. Апполова, отказавшегося от сана священника под влиянием «толстовского учения». Повесть была опубликована в 1904 году и вызвала многочисленные отзывы. Ее анализу было посвящено более двадцати статей. Большинство авторов оценило повесть как самое значимое произведение писателя и заметное событие в предреволюционной литературе. Среди известных рецензентов были З. Гиппиус, В. Короленко, М. Гершензон.

Многие авторы сходились во мнении, что Андреев поднимает большую тему, которая бередит и близких, и далеких по духу людей. Н. Минский утверждал, что «Жизнь Василия Фивейского» Леонида Андреева «превосходит по могуществу слова» все, что было написано до нее. Глубина и значительность поставленных в ней проблем подчеркивают яркость таланта и мастерство автора, раскрывшего эволюцию взглядов главного героя и этапы духовного развития.

Некоторые были все же «оскорблены» в своих религиозных чувствах, называя повесть «антихристианской». Находились и те, кто считал ее пессимистичной, и те, кто усматривал в ней клич к осмысленной борьбе. Так же восприняли повесть и большевик Л. Красин, отметивший ее «революционное значение», и А. Блок, связывающий ее с восприятием первой революции в России. Каждый из критиков выделил одну из сторон, казавшуюся ему близкой. Более полно проанализировать структуру повести можно, ознакомившись с кратким содержанием «Жизни Василия Фивейского».

Отец Василий

Над жизнью Василия словно тяготел суровый рок. С детства он нес бремя болезней и печали. И никогда не заживало сердце его от ран. Сын терпеливого захолустного священника, он и сам был покорен, словно и не замечал тех бед, что сыпались на его вихрастую голову. Падал и поднимался, медленно, но поднимался, как муравей, хворостинка за хворостинкой, строил он свою жизнь.

Женился Василий на хорошей девушке, стал священником, родил сына и дочь. И, казалось, благословил его Бог, и повернулась к нему жизнь. Но на седьмой год пошел сын его Василий купаться и утонул. Молодая попадья не находила себе места, убитая горем.

Краткое содержание «Жизни Василия Фивейского» не передаст в полной мере горе матери. Но стала попадья тянуться к рюмке, чтобы забыться, и все чаще стала напиваться до полного забытья. Отец Василий не сдавался – он молился и верил, что снова вернется благословение в дом его. Сам расчесывал волосы красавице-жене и ехал к доктору за советом от ее болезни.

Вера отца Василия

Прихожане особо не любили отца Василия, якобы вел он службу сухо и торопливо. Да и слышали, что несчастлив он в своей жизни, а потому обходили его стороной. Даже просили отнять сан от неудачника. Церковный староста Порфирий и вовсе сживал его со свету, так что несчастный Василий побаивался его, и первое, что видел запуганный поп, глядя на село, – это железную крышу старостинского двухэтажного дома. И только после с трудом отыскивал взглядом потемневшую деревянную крышу своего домишки.

Однажды староста прямо в церкви, когда попадья пришла на службу, сказал, что пьянь эту не следует сюда пускать. Напилась она в тот же вечер и стала говорить Василию, что хочет родить второго сына. И попал несчастный под бешеную страсть супруги, а поздней ночью, когда уснули все, вышел в поле и отчаянно и стыдливо молился. Звучал над полем голос: «Я верю», и надежда была в нем.

Несбывшаяся надежда

Забеременела попадья, все лето не пила, и воцарился в доме Василия долгожданный покой. Похорошела и перестала бояться старосты Порфирия. И зима пришла так же радостно и спокойно. На Крещенье родился в семье долгожданный мальчик, с большой головой и тоненькими ножками. Три года провела семья в сомнении. И стало ясно, что сын родился идиотом.

Год прошел в горе, которое лезло из всех щелей, и ощущалось, что сидит некто в полутемной комнате, рожденный в безумии. Четыре года исполнилось ребенку, а он только говорил «Дай» и кричал зло и громко. И кормить его было тяжело. Измученная попадья снова стала пить. В кратком содержании «Жизни Василия Фивейского» невозможно отразить боль и отчаяние матери. Начались у нее приступы безумия. Вчетвером кое-как справлялись с ней, связывали полотенцами.

Да будет воля Твоя

Стал чужд всему Василий. Вроде живет среди людей и делает все, как они, а не видно его, как будто не человек, а оболочка. Как-то на исповеди, когда старуха одна пугливо и искренне отвечала на его вопросы, спала с его глаз пелена. И увидел Василий, что есть на земле подобные ему люди. Странные дни начались в его жизни. Был он как одинокое дерево, и вдруг вырос вокруг него густой лес. Но вместе с тем стал плотнее и мрак ночи.

И кажется Василию, что горе идет по всей земле. На Великий пост пришел к нему на исповедь нищий. Рассказал, как надругался над девочкой, задушил и закопал ее. За десять лет сообщил злодей многим священникам страшную тайну. Никто не верил, а Василий поверил, упал на корточки и кричал: «На земле и на небе ад». Изменилась в тот миг жизнь Василия Фивейского. Герой повести пережил душевную муку, словно перевернулось в нем все. Стал убийцу уверять, что будет тот в раю выше всех праведников.

Пришел домой утомленный и грязный, словно бродил долго по полям, и признался в ту ночь Василий жене, что не может в церковь идти. Решил пережить как-нибудь лето, а к осени снять сан и уехать куда глаза глядят. Его решение принесло в дом покой. Но в конце июля, когда был Василий на сенокосе, загорелся его дом, и погибла в пожаре жена.

Бродил Василий по саду дьякона, приютившего его с детьми, и думал, чем был этот пожар – столпом, указывающим путь в пустыне, или Бог решил обратить его жизнь в пустыню, чтобы не блуждал Василий по изъезженным путям? И впервые смиренно склонил голову и произнес: «Да будет воля Твоя!»

И люди, видевшие его в то утро, видели незнакомого, как будто тень из другого мира, человека. «Что вы смотрите? Разве я – чудо?» – спрашивает он, улыбаясь. Такими словами заканчивает Л. Н. Андреев очередную главу повести, словно подводя черту под прошлым Василия, и открывает новую страницу его жизни.

Право на чудо

Отправил Василий дочь к своей сестре, построил новый дом, читает сыну Евангелие, ежедневно служит в церкви и держит строгий пост. Новая жизнь Василия настораживает прихожан, и когда погибает мужик Мосягин, все сошлись на том, что виноват в этом поп. Староста приходит к Василию и говорит, чтобы он убирался, так как от него все несчастья. И Василий, всегда боявшийся старосту, изгоняет того из церкви.

Во время отпевания погибшего мужика Василий вдруг прерывает чтение молитв, беззвучно хохочет, подходит к гробу и восклицает: «Тебе говорю – встань!» Не восстает мертвец из гроба. Тогда Василий выталкивает из него покойника. Люди в страхе разбегаются, а Василий продолжает взывать к мертвому. Но скорее стены рухнут, чем он восстанет из гроба.

Не с покойником ведет он поединок, а с Тем, в Кого верил беспредельно и вправе просить чуда. Но нет ответа. Охваченный яростью, выбегает Василий из церкви и бежит в чисто поле, где не раз молился да оплакивал свою горемычную судьбу. Там, посреди поля, найдут назавтра Василия мужики – распластанного. «Как будто и мертвый он продолжал свой бег», – такими словами заканчивает Л. Н. Андреев свое произведение.

Характеристика главного героя

Жизнь Василия – это цепь жестоких испытаний его веры: тонет сын, спивается попадья. Но священник повторяет: «Я верю». Он верит «торжественно и просто». Жизнь обнажает таинственные недра: время радости и ожидания второго сына сменяется жестокой правдой – сын болен, над всеми господствует страшный образ идиота. Тогда становится Василий безучастным и спокойным и думает «о Боге». И этого же требует от людей, приходивших на исповедь, но горе и сомнения в глубине души вопрошают: «Где же твой Бог?»

Вынимает из петли жену и кричит в небо: «И Ты терпишь это!» Горит дом, умирает жена. Он произносит: «Да будет воля Твоя». И снова непоколебим. Его вера крепнет настолько, что он ощущает себя избранником и в религиозном экстазе подвергает себя серьезному испытанию – пытается воскресить мертвого. Три раза восклицает: «Тебе говорю, встань!» Но холодным дыханием смерти отвечает мертвец.

Василий потрясен: «Зачем я верил? Зачем Ты дал мне жалость и любовь к людям? Зачем Ты держал меня всю жизнь в рабстве и оковах?» Жуткая правда о пустоте, к которой он взывал, и бессмысленность его страданий убивают отца Василия. Его мир рушится, но даже мертвый он как будто продолжает бежать и искать ответа.

Призыв к разумному существованию

Сюжет повести часто сравнивают с библейской Книгой Иова. Но, как показывает анализ «Жизни Василия Фивейского», повесть имеет только внешнее сходство с библейской историей. Иов претерпел несчастья и убедился, что не в его власти постичь Бога и Его пути. Он смирился. А Василий же гневно восклицает: «Зачем я верил?» Повесть Андреева – это дерзкая попытка поколебать основы религии – веру в чудо. И он создает полную драматизма историю, в которой измученный несчастьями поп вырастает в богоборца.

Он пытается силой своей иступленной веры воскресить мертвого. Но чуда не происходит. Растоптана вера, которая пытается привести небо на землю. В повести Андреева явно ощущается дух возмущения и протеста, чувство недоумения и неудовлетворенности. Над всеми символическими наслоениями повести звучит реалистичная нота, рассеивающая призраки и иллюзии. Анализ “Жизни Василия Фивейского” позволяет увидеть сквозь символы произведения, что автор зовет к разумной и осмысленной борьбе.

Лекция: Творческая история повести Леонида Андреева «Жизнь Василия Филейского». Оценка критики

Впервые, с посвящением Ф. И. Шаляпину, – в Сборнике товарищества «Знание» за 1903 год, кн. 1. СПб., 1904. В последующих изданиях посвящение снято. Отдельным изданием «Жизнь Василия Фивейского» выпущена в 1904 г. в Мюнхене издательством Ю. Мархлевского («Новости русской литературы») и позже, в 1908 г., в Петербурге издательством «Пробуждение» («Современные русские писатели»).

Толчком к созданию повести «о горделивом попе» стал для Андреева разговор в Нижнем Новгороде с М. Горьким «о различных искателях незыблемой веры». Во время разговора М. Горький познакомил Андреева с содержанием рукописной исповеди священника А. И. Аполлова, который под влиянием учения Л. Н. Толстого отказался от сана (см. Афонин Л. Н. «Исповедь» А. Аполлова как один из источников повести Леонида Андреева «Жизнь Василия Фивейского». – «Андреевский сборник», Курск, 1975, с. 90–101). Новый творческий замысел захватил Андреева. «Он, – вспоминал М. Горький, – наваливаясь на меня плечом, заглядывал в глаза мне расширенными зрачками темных глаз, говорил вполголоса: – Я напишу о попе, увидишь! Это, брат, я хорошо напишу!

И, грозя пальцем кому-то, крепко потирая висок, улыбался:

– Завтра еду домой и – начинаю! Даже первая, фраза есть:

«Среди людей он был одинок, ибо соприкасался великой тайне…»

На другой день он уехал в Москву, а через неделю – не более – писал мне, что работает над попом, и работа идет легко, «как на лыжах» (Горький М., Полн. собр. соч., т. 16, с. 320).

В начале апреля 1902 г. Андреев известил Н. К. Михайловского:

«Рассказ, предназначенный для «Р Б » (называется «о. Василий»), написан, остается отделать. Пришлю его к 15–20 апреля, а может быть, и раньше – как позволит газетная канитель» (ЛА, с. 52). Однако в дальнейшем работа замедлилась. Оставив на какое-то время свою повесть, Андреев начинает работать над первой своей пьесой «Закон и люди», и только 9 июня 1903 г. он вновь возвращается к своей повести, которая теперь озаглавлена «Встань и ходи». Андреев тревожится, что новое его произведение может быть запрещено цензурой, но главное, что задерживало его работу, – это временная размолвка с М. Горьким, прервавшая их встречи и переписку. 8 октября 1903 г. по возвращении из Москвы в Нижний Новгород М. Горький написал в Петербург К. П. Пятницкому: «Ура! Был у Леонида. Мирились. Чуть-чуть не заревели, дураки. Его «Отец Василий Фивейский» – огромная вещь будет. Но не скоро! – Лучше этого – глубже, яснее и серьезнее – он еще не писал. Очень, очень крупная вещь! Вы увидите!» (Архив А. М. Горького, т. IV, с. 138). В беседе с литератором П. М. Пильским Андреев сказал о М. Горьком: «Все время он умел меня только окрылять и бодрить. «Василия Фивейского» я писал долго; много работал над ним; наконец, он мне надоел и стал казаться просто скучным. Как раз приехал Горький, и я ему прочитал «Фивейского». Читаю, устал, не хочется языком ворочать, все знакомо. Наконец кое-как дошел до конца. Думаю: никуда не годится. Поднимаю голову – смотрю, у Горького на глазах слезы, – вдруг он встает, обнимает меня и начинает хвалить моего «Фивейского» – и так хвалит, что у меня снова – и вера в себя и любовь к этому надоевшему мне «Фивейскому»…» (Пильский Петр. Критические статьи, т. I. СПб., 1910, с. 22).

Конец ноября 1903 г. Андреев пишет М. Горькому в Петербург:

«…посылаю рассказ – но дело вот в чем: последние четыре страницы набирать и посылать не нужно, так как хочу я их сильно переделать. Именно: меньше слез и больше бунта. Под самый конец Василий Фивейский распускает у меня нюни, а это не годится, и даже по отношению к этому человеку мерзко. Он должен быть сломан, но не побежден» (ЛН, с. 184–185). М. Горький передал рукопись К. П. Пятницкому, и тот немедленно выслал экземпляр ее издателю Юлиану Мархлевскому в Мюнхен для закрепления авторских прав Андреева за границей. К. П. Пятницкому удалось успешно провести «Жизнь Василия Фивейского» через цензуру, и уже 30 января 1904 г. обрадованный автор получил из «Знания» корректуру, а 16 марта того же года сборник «Знание» с включенной в него повестью Андреева поступил в продажу. Впечатление от произведения было столь велико, что некоторые рецензенты сборника «Знание» посвящали «Жизни Василия Фивейского» особые статьи. Внимание критиков было сконцентрировано на образе поднимающего бунт против бога сельского священника. Церковная печать, нападая на Андреева, принялась доказывать нетипичность образа Василия Фивейского. Так, Ф. Белявский в статье «Вера или неверие?» осуждал героя рассказа за «гордое настроение ума», несовместимое с христианским смирением верою», причину его несчастья Ф. Белявский усматривал не в социальной и общественной одинокости Василия Фивейского, а в «отсутствии духовной жизнеспособности» («Церковный вестник», 1904, №36, 2 сентября, с. 1137). Православный миссионер Л. Боголюбов критиковал Андреева за «декадентство», а Василия Фивейского объявлял душевнобольным («Миссионерское обозрение», 1904, №13, сентябрь, кн. 1, с. 420–434). Священник Н. Колосов 15 декабря 1904 г. в Московском епархиальном доме выступил с лекцией «Мнимое крушение веры в рассказе Леонида Андреева «Жизнь Василия Фивейского». По словам Н. Колосова, «тип о. Василия Фивейского есть тип уродливый и до крайности неправдоподобный. Такие типы среди духовенства, и в особенности сельского, могут встретиться разве только лишь как редкое исключение, как бывают люди с двумя сердцами или двумя желудками…» («Душеполезное чтение», 1905, январь, с. 593). С церковными публицистами солидаризировался Н. Я. Стародум, добавив от себя, что «Жизнь Василия Фивейского» это «надругательство над священником, над его саном, над его семейной жизнью, над его горем, над его сомнениями, над его горячею верою и над Верою вообще» («Русский вестник», 1904, кн. 1, с. 790). Иным было восприятие «Жизни Василия Фивейского» либеральной и демократической критикой. Н. Геккер отмечал, например, «несравненные» художественные достоинства произведения («Одесские новости», 1904, №6291, 26 апреля), И. Н. Игнатов писал, что в «Жизни Василия Фивейского» Андреев изображает «общечеловеческие страдания», и хвалил превосходный язык произведения («Русские ведомости», 1904, №124, 5 мая), С. Миргородский сравнивал Андреева с Эдгаром По и Шарлем Бодлэром, находил, что «Жизнь Василия Фивейского» написана с «излишней жестокостью», но добавлял, что в произведении много «психологических тонкостей» и «художественных перлов» («Северо-западное слово», 1904, №1957, 22 мая). О глубине содержания «Жизни Василия Фивейского» рассуждал Л. Н. Войтоловский («Киевские отклики», 1904, №158, 9 июня). Это только некоторые и самые первые газетные отклики на повесть Андреева.

За подписью «Журналист» в «Русском богатстве», в августе 1904 г., была напечатана статья В. Г. Короленко, посвященная сборникам «Знания». «В этом произведении, – писал он о «Жизни Василия Фивейского», – обычная, уже обозначившаяся (например, в «Мысли») манера этого писателя достигает наибольшего напряжения и силы, быть может, потому, что и мотив, взятый темой для данного рассказа, значительно обще и глубже предыдущих. Это вечный вопрос человеческого духа в его искании своей связи с бесконечностию вообще и с бесконечной справедливостью в частности. Свою задачу автор ставит в подходящие условия, при которых душевный процесс должен развернуться в наиболее чистом и ничем не усложненном виде …Тема – одна из важнейших, к каким обращается человеческая мысль в поисках за общим смыслом существования». Указав далее на мистический тон повествования Андреева, В. Г. Короленко не согласился с субъективной концепцией Андреева относительно преднамеренности страданий Василия Фивейского и его упований на чудо. «…Я не признаю с Василием Фивейским преднамеренности страдания и не стану вымогать благого чуда, но я не вижу также оснований на место доброй преднамеренности ставить преднамеренность злую. Я просто буду жить и бороться за то, что уже теперь сознаю своим умом и ощущаю чувством как несомненные элементы предчувствуемого мною великого, живого, бесконечного блага» (Короленко В. Г. О литературе. М., Гослитиздат, 1957, с. 360–361, с. 369).

«Жизнь Василия Фивейского» заинтересовала символистов. В рецензиях на первый сборник «Знания» в журнале «Весы» утверждалось, что, кроме этого рассказа, в сборнике «нет больше ничего интересного» и что «рассказ этот кое-где возвышается до символа» (М. Пант-ов; 1904, №5, с. 52). Сопоставляя Андреева с А. П. Чеховым, другой рецензент отмечал: «Оба они тяготеют к символизму, за грани эмпирического, по ту сторону земной жизни, иногда, быть может, вполне бессознательно» (Ник. Ярков; 1904, №6, с. 57). Специальную статью «Жизни Василия Фивейского» посвятил Вяч. Иванов. «Талант Л. Андреева, – писал он, – влечет его к раскрытию в людях их характера умопостигаемого, – не эмпирического. В нашей литературе полюс проникновения в характеры умопостигаемые представлен Достоевским, в эмпирические – Толстым. Л. Андреев тяготеет этой существенною своею стороною к полюсу Достоевского» («Весы», 1904, №5, с. 47). На Валерия Брюсова «Жизнь Василия Фивейского» произвела впечатление «тяжелого кошмара». В. Брюсов тоже согласен, что это произведение – наиболее значительное в сборнике «Знания», но предъявляет автору серьезный, с его точки зрения, упрек. В обзоре русской литературы за 1904 г. для английского журнала «Атенеум» В. Я. Брюсов утверждал: «При внешнем таланте изображать события и душевные состояния, Л. Андреев лишен мистического чувства, лишен прозрения за кору вещества. Грубо-материалистическое мировоззрение давит дарование Л. Андреева, лишает его творчество истинного полета» (цит. по статье Б. М. Сивоволова «В. Брюсов и Л. Андреев» в кн.: «Брюсовские чтения 1971 года», Ереван, 1973, с. 384). В очерке «Памяти Леонида Андреева» (впервые – «Записки мечтателей», 1922, №5) Александр Блок началом своей связи с Андреевым, задолго до их личного знакомства, называет «Жизнь Василия Фивейского»: «…я помню потрясение, которое я испытал при чтении «Жизни Василия Фивейского» в усадьбе, осенней дождливой ночью (…) …Что катастрофа близка, что ужас при дверях, – это я знал очень давно, знал еще перед первой революцией, и вот на это мое знание сразу ответила мне «Жизнь Василия Фивейского»…» (Блок, с. 130–131).

В феврале 1904 г., воспользовавшись приездом в Москву А. П. Чехова, Андреев дал ему для прочтения еще не вышедший в свет рассказ «Жизнь Василия Фивейского» (см. письмо его А. П. Чехову на визитной карточке, не позднее 15 февраля 1904 г. – ОРБЛ, ф. 331. А. П. Чехов. Карт. №35, ед. хр. 32). Состоялся ли у А. П. Чехова разговор с Андреевым по поводу рассказа – неизвестно. Но позже О. Л. Книппер вспоминала, что после чтения «Жизни Василия Фивейского» в сборнике «Знание» в Ялте А. П. Чехов сказал ей: «Знаешь, дуся, как я сейчас напугался, ужас как страшно стало», – а у самого выражение лица хитрое такое, веселое, и глаз один прищурился» (Запись в дневнике Б. А. Лазаревского. См.: ЛН, т. 87. М., Наука, 1977, с. 347). Повышенная экспрессия рассказа скоро стала восприниматься и Андреевым как его недостаток. 1…10 мая 1904 г. он писал М. Горькому: «Огромный недостаток рассказа – в его тоне. Не знаю, откуда это у меня явилось – но в последнее время сильно тянет меня к лирике и некоторому весьма приподнятому пафосу. Приподнятость тона сильно вредит «Василию Фивейскому», так как, по существу, ни к громогласной лирике, ни к пафосу я не способен. Хорошо я пишу лишь тогда, когда совершенно спокойно рассказываю о неспокойных вещах и не лезу сам на стену, а заставляю стену лезть на читателя» (ЛН, т. 72, с. 212).

В 1909 г. в издательстве «Шиповник» (СПб.) вышел литературный сборник «Италии» (в пользу пострадавших от землетрясения в Мессине). В сборнике помещен отрывок «Сон о. Василия», никогда не включавшийся автором в публикуемый текст «Жизни Василия Фивейского» и никогда впоследствии не переиздававшийся. В Архиве Гуверовского института (Станфорд, США) хранится рукопись ранней редакции «Жизни Василия Фивейского», датированная 11 ноября 1903 г. «Сон о. Василия» занимает место в шестой главе после слов: «И мучительные, дикие сны огненной лентой развивались под его черепом».

41. Проблема рока и ее художественное разрешение в повести «Жизнь Василия Филейского». Легенда об Иове и «Жизнь Василия Филейского»

Жизнь Василия Фивейского в одноименном рассказе (1904) — это бесконечная цепь суровых, жестоких испытаний его веры. Утонет его сын, запьет с горя попадья — священник, «скрипнув зубами» громко повторяет: «Я — верю». У него сгорит дом, умрет от ожогов жена — он непоколебим! Но вот в состоянии религиозного экстаза он подвергает себя еще одному испытанию — хочет воскресить мертвого. «Тебе говорю, встань!» — трижды обращается он к покойнику, но «холодно-свирепым дыханием смерти отвечает ему потревоженный труп». Отец Василий потрясен: «Так зачем же я верил? Так зачем же ты дал мне любовь к людям и жалость? Так зачем же всю жизнь мою ты держал меня в плену, в рабстве, в оковах?». Сюжет рассказа «Жизнь Василия Фивейского» восходит к библейской легенде об Иове, но у Андреева она наполнена богоборческим пафосом.Жизнь Василия Фивейского” дышит стихией бунта и мятежа, — это дерзостная попытка поколебать самые основы любой религии — веру в «чудо», в промысел божий, в «благое провидение». не философствующий, не богословствующий, а искренне, горячо верующий человек не может представить бога иначе, как бога-любовь, бога-справедливость, мудрость и чудо. Если не в этой жизни, так в той, обещанной, бог должен дать ответы на коренные запросы о справедливости и смысле. Если самому «смиренному», наисмиреннейшему, принявшему жизнь, как она есть, и благословившему бога, доказать, что на том свете будет как здесь: — он откажется от бога. Уверенность, что где-нибудь да должна быть справедливость и совершенное совершенное знание о смысле жизни — вот та утроба, которая ежедневно рождает нового бога. Андреев создает полную драматизма сцену, в которой измученный несчастьями деревенский попик вырастает в богатыря-богоборца. Силой своей исступленной веры он хочет воскресить погибшего в песчаном карьере батрака Семена Мосягина. Но чуда не происходит. Обманута, растоптана вера, оказавшаяся бессильной свести небо на землю. На первых страницах повести один из ее героев — дьякон сравнивает священника своего прихода о. Василия с Иовом, и с этого момента рассказ о Фивейском невольно сопоставляется читающим с книгой Иова. Но повесть Андреева имеет лишь внешнее сходство в изложении о мытарствах и страданиях о. Василия с испытаниями, ниспосланными Иову. В конечном счете Иов убеждается, что не в его власти постичь пути Господни и поэтому он смиряется и говорит: «Я слышал о Тебе слухом уха, теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле Василий же, как мы уже отмечали, в противовес этому гневно восклицает, обращаясь к Богу: „- Так зачем же я верил? -Так зачем же ты дал мне любовь к людям и жалость — чтобы посмеяться надо мною“ Так зачем же всю жизнь мою ты держал меня в плену, в рабстве, в оковах? Ни мысли свободной! Ни чувства! Ни вздоха! Все одним тобою, все для тебя. Один ты! Ну, явись же — я жду!». Андреева по праву считают мастером психологического рисунка. «Жизнь Василия Фивейского» — одна из лучших его психологических вещей. Естественно, что автора больше всего занимает внутренний мир о. Василия. Как же он его отображает? Андреев не воссоздавая последовательного развития психологического процесса, останавливается на описании внутреннего состояния героя в переломные, качественно отличные от прежних, моменты его духовной жизни, и дает авторскую результативную характеристику.

Мятежная повесть Андреева, с такой силой замахнувшегося на вековые «святыни», современниками писателя было воспринята как произведение, предвещающее революцию. Дух возмущения и протеста, клокочущий в повести Л. Андреева, радостно отозвался в сердцах тех, кто жаждал революционной бури. Однако в «Жизни Василия Фивейского» ощущаются и чувства недоумения и неудовлетворенности. Отрицая «благое провидение» и божественную целесообразность как глупую преднамеренную выдумку, оправдывающую страдания, ложь, угнетение, реки слез и крови, Л. Андреев вместе с тем изображает человека игрушкой злых и бессмысленных сил, непонятных, враждебных, непреодолимых. «Над всей жизнью Василия Фивейского, — пишет Л. Андреев, — тяготел суровый и загадочный рок». Однако далеко не все прогрессивные критики считали авторскую концепцию пессимистически безысходной.

Вопрос 24. Л. Андреев. Нравственно-философская проблематика в повести «Жизнь Василия Фивейская».

Андреев вновь возвращается к проблеме борьбы света и тьмы в повести «Жизнь Василия Фивейского». Это одно из первых произведений, работая над которым, писатель обращается к древнейшему источнику – Библии. Он строит сюжет «Жизни Василия Фивейского» на оригинальном сочетании Книги Иова и некоторых житий. Но Андреев не перелагает Книгу Иова. Он лишь использует некоторые ее мотивы и ситуации, а также прибегает к стилизации Библии. М. Неведомский определяет стиль повести как этически – библейский.

Но не только сюжет и стиль заимствует Андреев из Библии. В Легенде об Иове – одной из самых поэтических и драматичных во всем Ветхом Завете – с необычайной остротой поставлены философски – этические вопросы о добре и зле, свете и тьме, о цели человеческого бытия, о влиянии добрых и злых сил на человека и его жизнь и многие другие. Не случайно именно к этой Книге Бытия часто обращались писатели, бравшиеся за разрешение общих философских вопросов духовной жизни. Леонид Андреев по-своему переосмысливает эти проблемы. В его интерпретации борьба добра со злом рассматривается на уровне одного человека – отца Василия. Доброго, светлого в жизни Василия Фивейского было очень немного. Цепь роковых событий окрасила судьбу отца Василия в темные и мрачные тона: одна беда следовала за другой. И постепенно все несчастья для отца Василия слились в один образ – образ Идиота, – который становится олицетворением «рокового, безымянного и непостижимого человеческого ума зла». Именно мученическая жизнь, путь через познание страдания и радости, добра и зла. Света и тьмы сближает образы отца Василия и святого Иова.

Фивейский искренен в своем поклонении Всевышнему. Он мужественно перенес смерть сына, запой жены и затем ее гибель в сгоревшем доме. Не роптал священник, когда его второй сын родился идиотом. Василий ждал божественного знака, хотя верить становилось все труднее. Как заклинание звучат его слова “Я верую!”, произносимые после каждого удара судьбы. Но все больше сомнений и отчаяния в душе героя. Непреодолимые страдания привели священника к бунту, к отречению от единственного духовного богатства, которое оказалось не в состоянии избавить людей от мук. В порыве безумной гордыни отец Василий почувствовал себя богоравным и захотел воскресить человека. Над телом умершего работника он произносит слова Христа, но лишь повергает в ужас тех, кто собрался в церкви. Бунт Василия не только не принес ему счастья, но окончательно разрушил его внутренний мир. Утрачивая веру, герой теряет смысл жизни. Ему остается только умереть. Драма Василия Фивейского — еще одно страшное доказательство бесплодности попыток человека противостоять Року. За всеми действиями героя следила “зловещая маска” идиота — символ “злой преднамеренности жизни”.

Вопрос № 25. А.Блок. Поэма «Двенадцать». Тема стихийного, вихревого начала в революции. Смысл финала.

Тема русской революции в творчестве Блока не случайна. Приближение катастрофы, которая придаст России совсем иной облик, Блок предчувствовал задолго до революции. Н.В. Гоголь в «Мертвых душах» сравнивал Россию с несущейся вскачь тройкой. Используя это сравнение, Блок применил его для определения судеб современной ему России. Блок еще в 1908 году писал в записной книжке, что не видит в России людей, способных предать проклятию безумие и кровь. Русь на краю бездны, скачет в бурю и гнев.

В записных книжках и публицистических работах Александра Блока высказывания о России, о ее минувшем, настоящем и гряду­щем, пророческие озарения складываются в апокалипсис русской революции. Россия династии Романовых слишком дряхла, чтобы устоять перед этой катастрофой, ибо эта Россия уже давно стоит одной но­гой в царстве смерти У Блока двойственное отношение к этому истлевшему царству. Он и любит его до скорби, до сострадания, и ненавидит его до отчая­ния и злобы. Русская интеллигенция напряженно ищет выхода из царства смерти, но она слишком слаба, чтобы совладать со стихией.

Блоку ясно, что русская революция — стихийная, народная, крестьянская. Это взмах топора с целью пробиться из истлевшей осени в мужичье царство. Однако у самих двенадцати далеко не крестьянский облик. Герои поэмы Блока — не крестьяне, а удальцы из фабричных окраин. Это даже не пролетариат в полном смысле этого слова, а скорее люмпен-пролетариат, герои раннего Горького.

В предреволюционной России появилось племя бродяг. Своего рода сословие людей, которые, отвыкнув от плуга, не взялись за станок. Бродяги гордо шествуют по российским просторам и, чего доброго, завоюют будущее. Они нашли пристанище на окраинах Петербурга. Что такой петербургский босяк — не мужик и не пролетарий метит в хозяева земли, Блок понял еще давно.

Бунт шатает улицы революционного Петербурга. На улицах — черный вечер и белый снег. По улице идут двенадцать красногвардейцев, души которых вросли в неистовый ветер. Их внешний облик очерчен всего двумя-тремя резкими, но зато сдельно выразительными взмахами слова:

В зубах цигарка, примят картуз,

На спину б надо бубновый туз!

Винтовок черные ремни,

Кругом — огни, огни, огни.

Заставляя человека с ружьем, в помятом картузе и с цигаркой в зубах повиноваться себе, некто «незримый» переплавляет злобу и гнев в революционную волю. Мотив революционной воли проходит через всю поэму:

Революционный держите шаг!

Неугомонный не дремлет враг!

И вдруг мы видим, что сквозь злобу и гнев, сквозь метель и ветер, сквозь ненависть и кровь бунтари идут. к Иисусу Христу, который стоит впереди, с красным флагом в руках. Так неожиданно и странно заканчивается эта поэма, врезанная в метель и ветер.

Стихией руководят и жажда преобразования земного шара, и вера в то, что к этой обновленной земле можно прорваться через огонь и дым, через кровь и огонь. Чем сильнее страсть к разрушению, которой предается русский мужик и русский мастеровой, тем величественнее и прекраснее должен быть мир новый, тот, что бухнут на пепелище. Революция явилась для России и саморазрушением и самосожжением. Тяга к самосожжению вызывается безумной верой в то, что на обугленных развалинах могут возникнуть новые миры. Блок одно время тоже верил в то, что огонь может быть и целительным и очищающим: И вот задача русской культуры — направить тот огонь на то, что нужно сжечь

В центре «Двенадцати» — преступление Петрухи, маленькая| ночная трагедия, разыгравшаяся на улицах революционного Петрограда. Но целое познается по части; душа Петрухи становится душой| метельной, опьяневшей от крови России. Ночная трагедия разрастается в трагедию России и ее исторических судеб. Трагедия красногвардейца, который расстрелял свою любовь, самый напряженный мотив поэмы «Двенадцать». Мятежная стих* претворяет страсть в преступление. Но эта поэма построена Блоком так, что трагедия красногвардейцев воспринимается нами как гедия России и русского народа.

Особую роль в поэме играют символы. В поэме последовательно применен художественный прием, основанный на эффекте контраста. Изображение строится в ней на чередовании мотивов ночной темноты и снежной вьюги. Эта цветовая символика отчетливо ясна по своему смыслу. Она знаменует жизненных исторических начала: низкое и высокое, ложь и правду, прошлое и будущее, — все, что противоборствует как на -свете, так и в каждой человеческой душе. Символика эта социально прояснена, в ней — отражение и художественное обобщение peaльно исторических явлений.

Сквозь метели смутно мерцают два видения: призрак «старого мира» «двенадцать красногвардейцев». Первое видение схематизировано в образе «буржуя на перекрестке» и «голодного пса». Снежная вьюга в «Двенадцати» — это образ «исторической непогоды», образ самого переворота и хаоса, им принесенного. Черный вечер и белый снег воплощают в своей контрастности историческую бурю, потрясшую мир. Белое, светлое и снежное торжествует в финале поэмы. Символика белого полностью побеждает непроглядную тьму, из которой вышли двенадцать. Здесь автор завуалированно пророчит победу белой, светлой силы над черно-красным хаосом, принесенным той стихией, к которой принадлежали двенадцать.

«Двенадцать» — это полное торжество стихии. Стихия — один их главных героев поэмы, хотя внутри нее самой действуют самостоятельные характеры с их собственными индивидуальными чер­тами. ‘Двенадцать красногвардейцев пробиваются сквозь лютую вьюгу. Они «ко всему готовы», им «ничего не жаль». Революционные солдаты сосредоточенны, их ведет вперед призыв вождей, но они еще толком не представляют себе до конца весь смысл своей борьбы, своего «державного шага» в будущее. Они в этой борьбе еще новорожденные, рожденные вместе с новым миром, рожденные самим этим новым миром. Этим двенадцати вьюга не страшна, не опасна. Это их родная стихия, они тяжелой поступью, «державным | шагом» идут сквозь вьюгу.

Красный флаг появляется в конце поэмы. Этот символ революции здесь становится символом нового креста России. Россия стоит на перепутье — «позади голодный пес», а впереди — «светлое будущее». Христос во главе красногвардейцев означал собой моральное благословение революции, ее конечных целей и идеалов. Но в том-то и дело, что не был Он во главе — нигде в поэме об этом не сказано, : а сказано — «впереди». Просто привыкли у нас воспринимать, что впереди, с красным флагом — значит во главе, но здесь другая ситуация, флаг здесь олицетворяет собой новый крест Христа, новый ;| крест России, и идет Он не во главе, а Его ведут, ведут на расстрел, | на новое распятие.

«Зачем же ты пришел нам мешать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь. Но знаешь ли ты, что будет завтра? Кто ты? Ты ли это? Или только подобие Его? Но завтра же я осужу и сожгу тебя на ,| костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сего­дня целовал твои ноги, завтра же, по одному моему мановению, бросятся подгребать к твоему костру угли. Знаешь ты это? Да, ты, может быть, это знаешь. » Это Достоевский, «Братья Карамазовы», диалог Великого Инквизитора с Иисусом Христом.

В октябрьском перевороте поэт услышал только одну «музыку» — громовую музыку катастрофического крушения старого мира. Он так давно предчувствовал это крушение и ждал. Поэтому кровавый переворот, провозглашенный Социалистической революцией, Блок воспринял как внезапно налетевшую, но уже предсказанную и ожидаемую стихию. Революция, по Блоку, всемирна, всеобща и неостановима. Она воплотилась для него с наибольшей полнотой в образе неудержимого «мирового пожара», который вспыхнул в России и будет еще долго разгораться все больше и больше, перенося свои очаги и на Запад и на Восток,— до тех пор, «пока не запылает и не сгорит старый мир дотла».

Образ разбушевавшейся стихии всегда играл в поэзии Блока особо значительную, можно сказать — громадную роль. Ветер, буря, вьюга — все это для него привычные символы романтического мироощущения. В «Двенадцати» они призваны передать ощущение разбушевавшейся стихии народной жизни. Реальный пейзаж .Петрограда как бы растворяется в стихии. Стихийно все в поэме: не только красноармейцы являют собой образ стихии, но и все действующие лица. Сам Блок стал символом революционного времени, страшной эпохи, когда на десятилетия изменился исторический путь России.

Образ Христа и загадка финала поэмы «Двенадцать»

Блока давно интересовала проблема взаимоотношений религии и революции. Незадолго до «Двенадцати» Блоком была задумана поэма о Христе. Поэт увенчал «Двенадцать» образом Христа после мучительных сомнений и тревожных раздумий. В революции не только кровь и дикий, бесшабашный разгул, ибо она озарена великим светом. Свет исходит от Христа. Но образ Христа явится для Блока мучительной и сложной загадкой. Неверно, что Блок благословил революцию именем Христа: для поэта революция — борьба двух стихий — света и тьмы. В поэме «Двенадцать» воспроизведена борьба между Христом и Антихристом за обладание душой России. Образ «незримого» — расплывчатый и зыбкий. Мы не ощущаем его присутствия, а можем только догадываться о том, кто он и где он, — по последствиям действий, им проявленных. Красногвардеец Петр и его товарищи пошли за «незримым»., полагая, что идут за Христом.

Образ Христа в самом конце поэмы не случаен, а закономерен. Концовка поэмы «Двенадцать» и объясняется той же гиперболической дальнозоркостью, присущей творчеству Блока: поэт перенес образ Христа из далекого будущего в современность.

Леонид Андреев «Жизнь Василия Фивейского»

Жизнь Василия Фивейского

Повесть, 1904 год

Язык написания: русский

  • Жанры/поджанры: Реализм
  • Общие характеристики: Психологическое | Религиозное( Христианство( Православие ) ) | Философское
  • Место действия: Наш мир (Земля)( Россия/СССР/Русь )
  • Время действия: Новое время (17-19 века)
  • Сюжетные ходы: Становление/взросление героя
  • Линейность сюжета: Линейный
  • Возраст читателя: Для взрослых

Экзистенциальная повесть о заброшенном в абсурдное состояние бытия священнике, прошедшем путь от абсолютной веры к разочарованию.

Лингвистический анализ текста:

Приблизительно страниц: 74

Активный словарный запас: низкий (2483 уникальных слова на 10000 слов текста)

Средняя длина предложения: 84 знака, что близко к среднему (81)

Доля диалогов в тексте: 16% — на редкость ниже среднего (37%)!

Доступность в электронном виде:

Тиань, 21 марта 2014 г.

Леонид Андреев — странный автор. Как писатель он гениален, его произведения оказывают сильнейшее эмоциональное воздействие, а в умении выворачивать души человеческие, вскрывая таящуюся в них мерзость, он значительно превосходит Достоевского. Повесть можно читать по словам, восхищаясь красотой языка и легкостью слога. Но читать не хочется, потому что автор в очередной раз пытается возвести частный случай в ранг некоего социального явления.

В повести рассказывается о жизни человека, избравшего профессию, для которой он не пригоден в силу своего характера. Отец Василий слишком сосредоточен на собственном мирке — семейном и внутреннем. Способность видеть страдания других и сопереживать им проявляется у него крайне редко, ему не интересны судьбы людей, их переживания. Он не умеет и не испытывает потребности нести своей пастве утешение словом, как подобает православному священнику. Он далеко не глуп и с молодых лет осознает, что другие люди переживают столь же глубокие душевные страдания, как и он. Но предпочитает не видеть, не слышать, не вникать. Лишь к сорока годам, оставшись после пожара у разоренного гнезда, находит в себе смелость вслушаться в исповеди крестьян. И слышит страшное — старушка потеряла всех своих детей и живет из милости людей, как может. Молодой мужик бьется, как рыба об лед, а ребятишки его все равно голодают. Каждый житель деревни живет в страшном беспросветном страдании. Но не открывается сердце священника навстречу людям. Он выспрашивает исповедующихся о горестях с любопытством вивисектора и в этом удивительно похож на безногого калеку, который из года в год рассказывает разным священникам, как изнасиловал и убил девочку, и наблюдает за реакцией исповедника. Скорее всего, никакой девочки он не убивал, придумал себе преступление, развлекается так на свой лад, за священниками наблюдая. Вот и отец Василий наблюдает, а сочувствия испытать не может. Не его стезя — священником быть.

Характер героя нивелирует антиклерикальную идею повести. Такой священник измученным горестями людям не нужен. Но ведь не все такие. Любопытство отца Василия к страданиям человеческим и настойчивый поиск религиозного чуда для православной церкви как раз не характерны. Православные деревенские батюшки обычно попроще, к людям поближе и в хороших качествах своих, и в дурных.

Идею веры повесть тоже не развенчивает. Да, отец Василий веровал в Бога. Да, эта вера не защитила его от страданий и страшных бед. И в результате он сошел с ума, начав толковать библейские чудеса в буквальном смысле. Причем сумасшествие в нем развивалось медленно, на протяжении всей жизни. Трагическая история этого человека не характеризует никакое общественное явление, она — всего лишь частный случай судьбы человеческой, в которой ни дела, ни семьи нормальной не получилось.

Жена отца Василия — очень интересный персонаж. Потеряв сына, она не пытается найти утешение в любви к дочке. Девочка заброшена и с малых лет смотрит на мир глазами волчонка. Одинокий, нелюбимый, несчастный ребенок при живых родителях. Третьего ребенка она жаждет родить опять-таки не потому, что хочет ребенка. Ей не нужен еще один сын или дочка, ей нужно воскресить первенца. И второй сын тоже оказывается нелюбимым и заброшенным, как дочка. Умственно-неполноценным малыш родился, а вот злобность в нем воспитали родители, не способные любить своих детей, мать в первую очередь. И это в русской деревне, где исторически к умственно-неполноценным людям относились без страха и злобы, юродивых жалели, подкармливали, чужих. А здесь родного в темной комнате заперли без ласки и родительского внимания.

Когда после пожара отец Василий отправляет дочку на попечение тетки, а мальчика оставляет себе, так как грех свой не хочет на другого человека перекладывать, он даже не задумывается, что грех его не в рождении сына-идиота. Это беда, несчастье. Грех в том, что детей своих без любви вырастил. Причем дочка — больший грех, чем больной мальчик. Она в жизнь пойдет, с людьми общаться будет, может, замуж выйдет и своих ребятишек нарожает. И все это без опыта любви и доверия, которых не видела в жизни. Настя и идиот в озлобленности своей очень похожи. Когда священник, врачеватель душ человеческих, не понимает таких вещей, он не на своем месте.

В-общем, Леонид Андреев блестяще описал историю несчастного семейства, в котором все страдали расстройством психики в той или иной форме, и не умели любить. Как литературное произведение повесть выше всяких похвал. Но оставляет после себя такое чувство безысходности, что жить не хочется. При этом никаких новых идей или мыслей в этом произведении нет. Тяжелая жизнь крестьянства — мейнстрим русской классики. Душевные метания в поисках веры, чуда, еще чего-нибудь — это тоже есть практически у всех. Вторичная и запредельно тягостная история, написанная потрясающе ярким и эмоциональным языком.

котя, 25 мая 2009 г.

Эта книга была в списке литературы для экзамена по литеретуре в Университете. Она шла под грифом желательно к прочтению. Всего книг было около 200, но именно эта зацепила так, что помню ее до сих пор. Надо ли говорить, что на экзамене мне попался именно Андреев и я защищалась именно по этой книге?

Эта книга должна быть обязательно прочтена. :pray:

groznij040493, 28 июля 2010 г.

Эта повесть приковывает к себе внимание с самого начала. Несмотря на некоторую надуманность, произведение очень сильное, особенно в моральном отношении. Чудесный язык. Переживания описываются просто и понятно. Такие книги обязательно надо читать и рекомендовать.

Кел-кор, 7 апреля 2019 г.

Леонид Андреев — мастер произвести впечатление, искусно играющий на струнах души читателя, часто заставляющий последнего испытывать сильнейшие эмоциональные переживания. Его проза мрачна, но одновременно ярка и всеми цветами радуги переливается на солнце. Читать такое сложно. Мне так ясно, что это лучше читать не слишком крупными порциями, иначе художественный мир Леонида Андреева, несмотря на то что цветной, будет просто-напросто давить своей мрачностью и безнадёжностью.

«Жизнь Василия Фивейского» — это история горя и безумия. Сплошного горя и безумия — пожалуй, тоже сплошного, хотя поначалу кажется, что всё нормально, всё в порядке. всё как у людей (рефрен, не раз повторявшийся в повести). Сам отец Василий — человек добрый и кроткий, мечтающий о жизни простой, обычной, какую может позволить себе служитель Бога. И начиналось всё как следует: сам Фивейский, красавица жена, двое ребятишек — сын и дочка. Но пришла беда, и всё понеслось под откос: сначала попадья стала сама не своя, потом начала отдаляться дочь. И с третьим ребёнком не слава богу: он родился идиотом — новая беда для семейства отца Василия.

Повесть разделена на двенадцать глав, и чем больше порядковый номер главы, тем сильнее и сильнее сгущается мрак. Он обретает очертания, кажется, только вот протяни руку — и сможешь до него дотронуться. Но это туман, это ночная метель, мятущаяся за заиндевелыми стёклами. Она, хоть и эфемерна, но вполне слышно стучится в окна и двери, прыгает на порог, всё время заставляя помнить о себе. От этого становится ещё жутче, и ожидание неминуемых новых бед и невзгод всё крепнет и крепнет.

Да, такое тяжело читать, но иногда полезно: после знакомства с подобного рода произведениями охватывает чувство катарсиса, которое даже может не отпускать пару дней.

«Жизнь Василия Фивейского»: краткое содержание, анализ

В один ряд с такими рассказами и повестями, как «Иуда Искариот», «Савва», «Сын человеческий», основанными на богоборческих идеях Леонида Андреева, можно поставить «Жизнь Василия Фивейского». Краткое содержание этого произведения представляет собой жизнеописание человека, который с ранних лет нес бремя горестей и печалей, но, несмотря на это, не утратил любви и веры в Бога.

Главный герой

Загадочный и суровый рок сопровождает жизнь Василия Фивейского. Краткое содержание идей, которые автор вложил в этой произведение, заключается в понимании истинной веры. Для главного героя Бог – это любовь, справедливость и мудрость. Примером великого смирения была жизнь Василия Фивейского. Краткое содержание рассказа говорит о том, что для его автора тема истинной и ложной веры была чрезвычайно близка.

Отец Василий – иерей, человек, который из года в год ничего не чувствует, кроме нелюбви и одиночества. Он несчастлив в браке. Первый сын его погиб. Второй родился больным, поскольку зачат был в безумии. Невыносимой была бы без истинного сверхчеловеческого смирения жизнь Василия Фивейского. Краткое содержание по главам даст представление о тяготах и испытаниях этого литературного персонажа, которые, казалось бы, невозможно вынести простому человеку.

Горе в семье отца Василия

Счастье в его жизни было. Но было оно совсем непродолжительным. Безоблачными и светлыми были лишь первые годы в браке. Но любимый сын Вася погиб, и попадья, которая был в то время еще молода, словно тоже умерла. Она стала рассеянной, как будто не видела ничего более вокруг себя: ни мужа, ни дочери, никого из людей. И чтобы окончательно погрузиться в свой мир, где ничему больше не было места, кроме тоски по погибшему ребенку, она стала горько пить. Автор говорит, что уже после первых капель, выпитых попадьей, отцу Василию стало ясно, что так будет всегда. Осознав это, он испугался, привез от доктора лекарства от тяжелого недуга и, смирившись, стал просто жить дальше.

Радость и свет навсегда покинули жизнь Василия Фивейского. Краткое содержание первой главы – это потеря сына и горе, которое главный герой не может больше ни с кем разделить. Он произносит фразу: «Я верю», – и как будто пытается этими словами убить в себе сомнения в божественной силе и справедливости.

Болезнь попадьи

Всего за четыре года после смерти сына Василия, жена Фивейского сильно постарела. В приходе никто не любил и без того дьякона. Но когда в округе стало известно о страшных запоях попадьи, к отцу Василию стали относиться и вовсе с презрением. Следует сказать, что в жизни он был человеком, лишенным способности вызывать симпатию. Церковную службу он плохо правил. Был абсолютно бескорыстный, но его неловкие и резкие движения, с которыми он обычно принимал подношения, вызывали неприятное впечатление у людей. Прихожанам казалось, что он чрезвычайно алчен. Люди не любят неудачников. Василий Фивейский – яркий пример в литературе, который подтверждает, что презрение окружающих является следствием неудач в жизни.

В церкви он постоянно ощущает на себе насмешливые и недобрые взоры. Дома его ждет пьяная попадья, которая в своем безумии поверила, что воскресить утонувшего Васю можно с помощью рождения нового сына. Она просит, требует, умоляет: «Верни мне Васю, поп!» И в конце второй главы главный герой, почти отчаявшись, снова как будто убеждает себя в своей вере.

Мастером утонченного и яркого литературного стиля был Леонид Андреев. Жизнь Василия Фивейского, краткое содержание которой представляет собой историю о невыносимо тягостной судьбе человека, является почти поэтическим произведением. В нем используются различные художественные средства и рефреном повторяются символичные слова главного героя: «Я верю!»

Третья глава повествует о недолгом счастье в доме Василия Фивейского. Попадья забеременела и в ожидании сына вела жизнь правильную и размеренную. Она перестала пить, не выполняла тяжелой работы по дому, делала все для того, чтобы роды прошли благополучно. На Крещенье попадья разрешилась от бремени. У ребенка была слишком большая голова и чересчур тонкие конечности. Отец Василий с женой провели в надеждах и страхе несколько лет. А через три года родителям стало ясно, что сын Вася родился идиотом.

Идиот

В своем произведении использовал различные символы Андреев. Жизнь Василия Фивейского, краткое содержание которой не ограничивается трагической гибелью сына и болезнью жены, наполнена символами. Рождение второго Василия – еще одно испытание, выпавшее на долю главного персонажа повести. Во второй главе появляется образ идиота, господствующего над всей семьей. Обитатели дома страдают от клопов. Повсюду грязная и рваная одежда. А сам «полуребенок-полузверь» символизирует незаслуженное горе и мучения, от которых страдает семья отца Василия.

Настя

У Василия Фивейского кроме сына-идиота была еще и дочь Настя. О ней в произведении упоминается в первых главах вскользь как о девочке с угрюмым и злым взглядом. Отец Василий так сильно был поглощен собственным горем, что не только не уделял внимания своей дочери, но даже как будто забыл о существовании других людей на земле.

Но однажды на исповеди, беседуя с одной старухой, он вдруг осознал, что помимо его горя у каждого из прихожан есть свои печали. О них поп, оглушенный собственными страданиями, не думал. А на свете, оказалось, так много чужого людского горя. И после этого осознания он впервые посмотрел в глаза своей дочери – грустной, озлобленной и никому не нужной девочки.

Краткое содержание «Жизнь Василия Фивейского» Андреева напоминает притчу о праведнике Иове. Однако главный герой этого рассказа, в отличие от библейского персонажа, не раз пытается восстать против судьбы. В заключение он пытается что-то изменить. Он хочет уехать, планирует сдать сына Васю в приют. Но жена гибнет в пожаре. Сам отец Василий тоже умирает. Последнее, что он видит, – это небо, охваченное огнем. Смерть Фивейского – символ идеи, которую Андреев высказывал не раз в своем творчестве. По мнению русского классика, человеку нет смысла противостоять всесильному року. Смысл есть лишь в вере и любви.

Жизнь Василия Фивейского

Впервые, с посвящением Ф. И. Шаляпину, — в Сборнике товарищества «Знание» за 1903 год, кн. 1. СПб., 1904. В последующих изданиях посвящение снято. Отдельным изданием «Жизнь Василия Фивейского» выпущена в 1904 г. в Мюнхене издательством Ю. Мархлевского («Новости русской литературы») и позже, в 1908 г., в Петербурге издательством «Пробуждение» («Современные русские писатели»).

Толчком к созданию повести «о горделивом попе» стал для Андреева разговор в Нижнем Новгороде с М. Горьким «о различных искателях незыблемой веры». Во время разговора М. Горький познакомил Андреева с содержанием рукописной исповеди священника А. И. Аполлова, который под влиянием учения Л. Н. Толстого отказался от сана (см. Афонин Л. Н. «Исповедь» А. Аполлова как один из источников повести Леонида Андреева «Жизнь Василия Фивейского». — «Андреевский сборник», Курск, 1975, с. 90—101). Новый творческий замысел захватил Андреева. «Он, — вспоминал М. Горький, — наваливаясь на меня плечом, заглядывал в глаза мне расширенными зрачками темных глаз, говорил вполголоса: — Я напишу о попе, увидишь! Это, брат, я хорошо напишу!

И, грозя пальцем кому-то, крепко потирая висок, улыбался:

— Завтра еду домой и — начинаю! Даже первая, фраза есть:

«Среди людей он был одинок, ибо соприкасался великой тайне…«

На другой день он уехал в Москву, а через неделю — не более — писал мне, что работает над попом, и работа идет легко, «как на лыжах» (Горький М., Полн. собр. соч., т. 16, с. 320).

В начале апреля 1902 г. Андреев известил Н. К. Михайловского:

«Рассказ, предназначенный для «Р Б » (называется «о. Василий«), написан, остается отделать. Пришлю его к 15—20 апреля, а может быть, и раньше — как позволит газетная канитель» (ЛА, с. 52). Однако в дальнейшем работа замедлилась. Оставив на какое-то время свою повесть, Андреев начинает работать над первой своей пьесой «Закон и люди», и только 9 июня 1903 г. он вновь возвращается к своей повести, которая теперь озаглавлена «Встань и ходи». Андреев тревожится, что новое его произведение может быть запрещено цензурой, но главное, что задерживало его работу, — это временная размолвка с М. Горьким, прервавшая их встречи и переписку. 8 октября 1903 г. по возвращении из Москвы в Нижний Новгород М. Горький написал

в Петербург К. П. Пятницкому: «Ура! Был у Леонида. Мирились. Чуть-чуть не заревели, дураки. Его «Отец Василий Фивейский» — огромная вещь будет. Но не скоро! — Лучше этого — глубже, яснее и серьезнее — он еще не писал. Очень, очень крупная вещь! Вы увидите!» (Архив А. М. Горького, т. IV, с. 138). В беседе с литератором П. М. Пильским Андреев сказал о М. Горьком: «Все время он умел меня только окрылять и бодрить. «Василия Фивейского» я писал долго; много работал над ним; наконец, он мне надоел и стал казаться просто скучным. Как раз приехал Горький, и я ему прочитал «Фивейского». Читаю, устал, не хочется языком ворочать, все знакомо. Наконец кое-как дошел до конца. Думаю: никуда не годится. Поднимаю голову — смотрю, у Горького на глазах слезы, — вдруг он встает, обнимает меня и начинает хвалить моего «Фивейского» — и так хвалит, что у меня снова — и вера в себя и любовь к этому надоевшему мне «Фивейскому«…» ( Пильский Петр . Критические статьи, т. I. СПб., 1910, с. 22).

Конец ноября 1903 г. Андреев пишет М. Горькому в Петербург:

«…посылаю рассказ — но дело вот в чем: последние четыре страницы набирать и посылать не нужно, так как хочу я их сильно переделать. Именно: меньше слез и больше бунта. Под самый конец Василий Фивейский распускает у меня нюни, а это не годится, и даже по отношению к этому человеку мерзко. Он должен быть сломан, но не побежден» (ЛН, с. 184—185). М. Горький передал рукопись К. П. Пятницкому, и тот немедленно выслал экземпляр ее издателю Юлиану Мархлевскому в Мюнхен для закрепления авторских прав Андреева за границей. К. П. Пятницкому удалось успешно провести «Жизнь Василия Фивейского» через цензуру, и уже 30 января 1904 г. обрадованный автор получил из «Знания» корректуру, а 16 марта того. же года сборник «Знание» с включенной в него повестью Андреева поступил в продажу. Впечатление от произведения было столь велико, что некоторые рецензенты сборника «Знание» посвящали «Жизни Василия Фивейского» особые статьи. Внимание критиков было сконцентрировано на образе поднимающего бунт против бога сельского священника. Церковная печать, нападая на Андреева, принялась доказывать нетипичность образа Василия Фивейского. Так, Ф. Белявский в статье «Вера или неверие?» осуждал героя рассказа за «гордое настроение ума», несовместимое с христианским смирением, верою, причину его несчастья Ф. Белявский усматривал не в социальной и общественной одинокости Василия Фивейского, а в «отсутствии духовной жизнеспособности» («Церковный вестник», 1904, № 36, 2 сентября, с. 1137). Православный миссионер Л. Боголюбов критиковал Андреева за «декадентство», а Василия Фивейского объявлял душевнобольным («Миссионерское обозрение», 1904, № 13, сентябрь, кн. 1, с. 420—434). Священник Н. Колосов 15 декабря 1904 г. в

Московском епархиальном доме выступил с лекцией «Мнимое крушение веры в рассказе Леонида Андреева «Жизнь Василия Фивейского». По словам Н. Колосова, «тип о. Василия Фивейского есть тип уродливый и до крайности неправдоподобный. Такие типы среди духовенства, и в особенности сельского, могут встретиться разве только лишь как редкое исключение, как бывают люди с двумя сердцами или двумя желудками…» («Душеполезное чтение», 1905, январь, с. 593). С церковными публицистами солидаризировался Н. Я. Стародум, добавив от себя, что «Жизнь Василия Фивейского» это «надругательство над священником, над его саном, над его семейной жизнью, над его горем, над его сомнениями, над его горячею верою и над Верою вообще» («Русский вестник», 1904, кн. 1, с. 790). Иным было восприятие «Жизни Василия Фивейского» либеральной и демократической критикой. Н. Геккер отмечал, например, «несравненные» художественные достоинства произведения («Одесские новости», 1904, № 6291, 26 апреля), И. Н. Игнатов писал, что в «Жизни Василия Фивейского» Андреев изображает «общечеловеческие страдания», и хвалил превосходный язык произведения («Русские ведомости», 1904, № 124, 5 мая), С. Миргородский сравнивал Андреева с Эдгаром По и Шарлем Бодлэром, находил, что «Жизнь Василия Фивейского» написана с «излишней жестокостью», но добавлял, что в произведении много «психологических тонкостей» и «художественных перлов» («Северо-западное слово», 1904, № 1957, 22 мая). О глубине содержания «Жизни Василия Фивейского» рассуждал Л. Н. Войтоловский («Киевские отклики», 1904, № 158, 9 июня). Это только некоторые и самые первые газетные отклики на повесть Андреева.

За подписью «Журналист» в «Русском богатстве», в августе 1904 г., была напечатана статья В. Г. Короленко, посвященная сборникам «Знания». «В этом произведении, — писал он о «Жизни Василия Фивейского», — обычная, уже обозначившаяся (например, в «Мысли«) манера этого писателя достигает наибольшего напряжения и силы, быть может, потому, что и мотив, взятый темой для данного рассказа, значительно обще и глубже предыдущих. Это вечный вопрос человеческого духа в его искании своей связи с бесконечностию вообще и с бесконечной справедливостью в частности. Свою задачу автор ставит в подходящие условия, при которых душевный процесс должен развернуться в наиболее чистом и ничем не усложненном виде …Тема — одна из важнейших, к каким обращается человеческая мысль в поисках за общим смыслом существования». Указав далее на мистический тон повествования Андреева, В. Г. Короленко не согласился с субъективной концепцией Андреева относительно преднамеренности страданий Василия Фивейского и его упований на чудо. «…Я не признаю с Василием Фивейским преднамеренности страдания и не

стану вымогать благого чуда, но я не вижу также оснований на место доброй преднамеренности ставить преднамеренность злую. Я просто буду жить и бороться за то, что уже теперь сознаю своим умом и ощущаю чувством как несомненные элементы предчувствуемого мною великого, живого, бесконечного блага» ( Короленко В. Г. О литературе. М., Гослитиздат, 1957, с. 360—361, с. 369).

«Жизнь Василия Фивейского» заинтересовала символистов. В рецензиях на первый сборник «Знания» в журнале «Весы» утверждалось, что, кроме этого рассказа, в сборнике «нет больше ничего интересного» и что «рассказ этот кое-где возвышается до символа» (М. Пант-ов; 1904, № 5, с. 52). Сопоставляя Андреева с А. П. Чеховым, другой рецензент отмечал: «Оба они тяготеют к символизму, за грани эмпирического, по ту сторону земной жизни, иногда, быть может, вполне бессознательно» (Ник. Ярков; 1904, № 6, с. 57). Специальную статью «Жизни Василия Фивейского» посвятил Вяч. Иванов. «Талант Л. Андреева, — писал он, — влечет его к раскрытию в людях их характера умопостигаемого, — не эмпирического. В нашей литературе полюс проникновения в характеры умопостигаемые представлен Достоевским, в эмпирические — Толстым. Л. Андреев тяготеет этой существенною своею стороною к полюсу Достоевского» («Весы», 1904, № 5, с. 47). На Валерия Брюсова «Жизнь Василия Фивейского» произвела впечатление «тяжелого кошмара». В. Брюсов тоже согласен, что это произведение — наиболее значительное в сборнике «Знания», но предъявляет автору серьезный, с его точки зрения, упрек. В обзоре русской литературы за 1904 г. для английского журнала «Атенеум» В. Я. Брюсов утверждал: «При внешнем таланте изображать события и душевные состояния, Л. Андреев лишен мистического чувства, лишен прозрения за кору вещества. Грубо-материалистическое мировоззрение давит дарование Л. Андреева, лишает его творчество истинного полета» (цит. по статье Б. М. Сивоволова «В. Брюсов и Л. Андреев» в кн.: «Брюсовские чтения 1971 года», Ереван, 1973, с. 384). В очерке «Памяти Леонида Андреева» (впервые — «Записки мечтателей», 1922, № 5) Александр Блок началом своей связи с Андреевым, задолго до их личного знакомства, называет «Жизнь Василия Фивейского»: «…я помню потрясение, которое я испытал при чтении «Жизни Василия Фивейского» в усадьбе, осенней дождливой ночью (…)…Что катастрофа близка, что ужас при дверях, — это я знал очень давно, знал еще перед первой революцией, и вот на это мое знание сразу ответила мне «Жизнь Василия Фивейского«…» (Блок, с. 130—131).

В феврале 1904 г., воспользовавшись приездом в Москву А. П. Чехова, Андреев дал ему для прочтения еще не вышедший в свет рассказ «Жизнь Василия Фивейского» (см. письмо его

А. П. Чехову на визитной карточке, не позднее 15 февраля 1904 г. — ОРБЛ, ф. 331. А. П. Чехов. Карт. № 35, ед. хр. 32). Состоялся ли у А. П. Чехова разговор с Андреевым по поводу рассказа — неизвестно. Но позже О. Л. Книппер вспоминала, что после чтения «Жизни Василия Фивейского» в сборнике «Знание» в Ялте А. П. Чехов сказал ей: ««Знаешь, дуся, как я сейчас напугался, ужас как страшно стало», — а у самого выражение лица хитрое такое, веселое, и глаз один прищурился» (Запись в дневнике Б. А. Лазаревского. См.: ЛН, т. 87. М., Наука, 1977, с. 347). Повышенная экспрессия рассказа скоро стала восприниматься и Андреевым как его недостаток. 1…10 мая 1904 г. он писал М. Горькому: «Огромный недостаток рассказа — в его тоне. Не знаю, откуда это у меня явилось — но в последнее время сильно тянет меня к лирике и некоторому весьма приподнятому пафосу. Приподнятость тона сильно вредит «Василию Фивейскому», так как, по существу, ни к громогласной лирике, ни к пафосу я не способен. Хорошо я пишу лишь тогда, когда совершенно спокойно рассказываю о неспокойных вещах и не лезу сам на стену, а заставляю стену лезть на читателя» (ЛН, т. 72, с. 212).

В 1909 г. в издательстве «Шиповник» (СПб.) вышел литературный сборник «Италии» (в пользу пострадавших от землетрясения в Мессине). В сборнике помещен отрывок «Сон о. Василия», никогда не включавшийся автором в публикуемый текст «Жизни Василия Фивейского» и никогда впоследствии не переиздававшийся. В Архиве Гуверовского института (Станфорд, США) хранится рукопись ранней редакции «Жизни Василия Фивейского», датированная 11 ноября 1903 г. «Сон о. Василия» занимает место в шестой главе после слов: «И мучительные, дикие сны огненной лентой развивались под его черепом».

Неизданный отрывок из «Жизни Василия Фивейского»

Как будто очень долго, с определенною и важною целью, от которой зависела жизнь, он шел, ехал по железной дороге и на огромных пароходах, снова шел по торным и широким дорогам, снова ехал — и, наконец, явился куда-то, где все было незнакомо, очень странно и чуждо, и вместе с тем уже видено раньше. Тут однажды уже произошло что-то очень важное, и должно было произойти опять, и все ждали. Было полутемно и совершенно тихо, как в сумерки; он стоял на горе среди редких черных деревьев, а напротив была другая гора с такими же редкими черными деревьями,

и за нею весь горизонт до половины неба был охвачен холодным и красным огнем. В нем неподвижно стояли огромные, немые, бесформенные тени с круглыми головами; и оттуда, от этого холодного огня, от этих заснувших теней должно было прийти то, чего все ждали.

Высокие черные деревья, похожие на тополи, склонились, не сгибаясь, все в одну сторону к горизонту, и тихо прислушивались и ждали. Туда же, к холодному и мрачному огню, тянулась длинная, похожая на проволоку, трава и бесцветные, словно металлические, листья остриями своими неподвижно смотрели и ждали. На черном густом озере между горами застыли поднявшиеся волны; бока их были блестящи и красны, как кровь, и, склонив хребты, острыми верхушками своими они зорко присматривались и тяжело, упорно ждали. Людей не было видно, но они были где-то, между деревьями, и их было много, и все они боязливо и трепетно ждали. Возле о. Василия, плечом к плечу стоял кто-то невидимый, но давно известный; он шел с ним и ехал, и теперь стоял рядом — и тоже ждал. И тихо было, и сам неподвижный воздух прислушивался в немом и жадном ожидании.

И все страшнее становилось и хотелось бежать, когда Иван Порфирыч вынул из жилетного кармана толстые серебряные часы, посмотрел и сказал:

И тогда зазвонил колокол тяжелыми отдельными ударами, как на похоронах. Звуков не было слышно, но они проносились в воздухе, как железные огромные листы, и проходили сквозь все тело, от пят до головы, и тело дрожало мелкою и страшною дрожью. И все всколыхнулось. Земля опускалась и поднималась, и деревья вышли из неподвижности. Не шевеля ни одним листом, прямые и черные, они склонялись направо и налево, и сходились вершинами и расходились; колыхалась трава, и волны печально и со страхом ложились гребнями, а колокол звонил раздельно и страшно. И зашевелились в холодном огне проснувшиеся чудовищные тени и всею своею клубящейся массою устремились на ожидавших. И головы у них были круглые.]

— Смотрите, что вы наделали, — сказал Иван Порфирыч и побежал сказать сторожу, чтобы он перестал звонить. Побежал и о. Василий, и рядом с ним бежал кто-то, и это был идиот; и о. Василий удивился, как может он бегать, когда от рождения не владеет ногами.

И спросил его об этом, и идиот захохотал, и лицо его становилось все больше, все шире, и скоро закрыло небо и землю. И сердце о. Василия остановилось.

Рассказ «Жизнь Василия Фивейского» переведен на немецкий (Берлин, 1906), польский (Варшава, Львов, 1903), эстонский (Ревель, 1908) и другие языки.

Ссылка на основную публикацию
×
×