×

Анализ сказки Приключение с Крамольниковым Салтыкова-Щедрина сочинение

Основная проблематика сказок М. Е. Салтыкова-Щедрина

Книга Салтыкова-Щедрина “Сказки” включает тридцать два произведения. Сказки обычно определяют как итог его сатирического творчества.

Салтыков-Щедрин затронул в этих маленьких произведениях множество социальных, политических, идеологических и моральных проблем. Он широко представил и глубоко осветил жизнь русского общества второй половины XIX в., воспроизвел всю его социальную анатомию, коснулся всех основных классов и группировок.

Произведения щедринского сказочного цикла объединяются некоторыми общими идеями и темами. Эти общие идеи и темы, проникая друг в друга, придают определенное единство всему циклу и позволяют рассматривать его как произведение целостное, охватываемое общей идейно-художественной концепцией.

Самый общий смысл в проблематике “Сказок” заключается в развитии идеи непримиримости классовых интересов в обществе, в стремлении понять самосознание угнетенных, в пропаганде социалистических идеалов и необходимости общенародной борьбы.

Идея непримиримости классов и борьбы против социального неравенства особенно ярко выражена в сказках “Медведь на воеводстве”, “Орел-меценат”, “Карась-идеалист”, “Бедный волк” и др. Сатирик, с одной стороны, рисует картину классовых противоречий, произвола властей и страдания угнетенных, с другой – разоблачает и клеймит несостоятельность и вред всяких рецептов мирного урегулирования классовых интересов.
В художественном зеркале “Сказок” представлены: 1) сатира на правительственные верхи самодержавия и эксплуататоров; 2) сатира на поведение разных слоев интеллигенции; 3) положение народных масс; 4) моральные проблемы и проблемы революционного мировоззрения.

Словами и образами, полными гнева и сарказма, Щедрин изобличает в сказках принципы эксплуататорского общества, идеологию и политику дворянства и буржуазии. Резкостью сатиры против верхов самодержавия отличаются три сказки: “Медведь на воеводстве”, “Орел-меценат” и “Богатырь”. В сказке “Медведь на воеводстве” издевательски высмеиваются царь, министры, губернаторы, заметны признаки памфлета на правительство Александра III. Основной смысл этой сказки состоит в разоблачении жестоких невежественных правителей эпохи и монархии как антинародной деспотической государственной системы.

В сказке “Орел-меценат” писатель высмеивает деятельность царизма на поприще просвещения. Орел-меценат решил заняться водворением наук и искусств при дворе, учредить “золотой век” просвещения. В этом произведении Щедрин заклеймил холопство в народе и искусстве, показал, что монархический строй враждебен подлинному просвещению. Он допускает его только в таких пределах и в таком виде, которые потребны для услаждения паразитических верхов: “орлы для просвещения вредны”.

Карающий смех сатирика не оставляет в покое представителей массового хищничества – дворянство и буржуазию. Они выступают в сказках то в обычном социальном облике помещика (“Дикий помещик”), генерала (“Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил”), купца (“Верный Трёзор”), кулака (“Соседи”), то – и это чаще – в образах волков, лисиц, щук, ястребов и т.д.
Умение сатирика обнажать “хищные интересы” крепостников ярко проявилось уже в первых его сказках – “Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил” и “Дикий помещик”. Приемами остроумной сказочной фантастики Щедрин показал, что источником материального благополучия и дворянской культуры является труд мужика. Генералы-паразиты обнаружили повадки диких зверей, очутившись на острове без прислуги, одни: “В глазах их светился зловещий огонь, зубы стучали, из груди вылетало глухое рычание. Они начали медленно подползать друг к другу и в одно мгновение ока остервенились”. Только появление мужика спасло их от окончательного озверения и вернуло им обычный “генеральский” облик.

В повествовании же о диком помещике мужик не нашелся. И помещик одичал, с головы до ног оброс волосами, “ходил же все больше на четвереньках”, “утратил даже способность произносить членораздельные звуки”.

Щедрин высмеивает лицемерие хищников-тунеядцев и разных прекраснодушных апологетов разбоя. Волк обещал помиловать зайца (“Самоотверженный заяц”), другой волк однажды отпустил ягненка (“Бедный заяц”), орел простил мышь (“Орел-меценат”), добрая барыня дала погорельцам милостыню, а поп обещал им счастливую загробную жизнь (“Деревенский пожар”) – об этом пишут с восхищением другие. Салтыков ниспровергает все эти панегирики, усыпляющие бдительность жертв. Разоблачая ложь о великодушии и красоте “орлов”, он говорит, что “орлы суть орлы только и всего. Они хищны, плотоядны . хлебосольством не занимаются, но разбойничают, а в свободное время (от разбоя) дремлют”.

Еще больше внимания, чем верхам, сатирик уделил в своих сказках изображению быта, психологии, поведения “пестрых людей”, разночинной массы, разоблачению обывательского страха перед жизнью. В “Премудром пискаре” сатирик выставил на публичный позор малодушие той части интеллигенции, которая в годы реакции поддалась постыдной панике. Пискарь, чтоб не быть съеденным хищными рыбами, забился в глубокую нору, лежит и “все-то думает: кажется, что я жив? Ах, что-то завтра будет?” Он не заводил ни семьи, ни друзей. “Он жил и дрожал – только и всего”.

Щедрин в сказке “Самоотверженный заяц” иронизирует, с одной стороны, над наглыми волчьими повадками поработителей, а с другой – над слепой покорностью их жертв.

В сказке “Карась-идеалист” речь идет о тех идейных заблуждениях, утопических иллюзиях, которые были присущи части передовой интеллигенции, принадлежавшей к лагерю демократии и социализма. В ней звучит мотив наивного правдоискательства и критика утопических иллюзий о возможности достижении социальной гармонии путем морального перевоспитания эксплуататоров.

Скорбная дума о положении народа, о его судьбе, о его нуждах, любовь к нему и забота о его счастье проходят через все творчество Щедрина. Образ народа представлен во многих сказках и, прежде всего, в таких, как “Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил”, “Дикий помещик”, “Праздный разговор”, “Коняга”, “Кисель” и др. В них писатель воплотил свои многолетние наблюдения над жизнью закабаленного русского крестьянства, горькие раздумья над судьбой угнетенного народа и свои светлые надежды на силу народную.

Наряду с политическими и социальными проблемами Щедрин постоянно касался в своем творчестве и проблем моральных. Осмеянию лживой морали эксплуататоров и пропаганде революционно-демократической нравственности посвящены такие сказки, как “Пропала совесть”, “Добродетели и пороки”, “Дурак”, “Баран Непомнящий”, “Христова ночь”, “Приключение с Крамольниковым”. В них сатирик показывает полное извращение всех нравственных категорий в паразитическом обществе, где совесть превращена в “негодную тряпицу”, добродетели легко уживаются с пороками на почве лицемерия, подлинное человеческое достоинство признают ненормальным, опасным и подвергают гонению.

Особое место в творчестве Щедрина занимают сказки о правдоискателях (“Христова ночь”, “Рождественская сказка”, “Путем-дорогою”). В них раскрывается трудность борьбы за правду и все-таки необходимость ее.

Внести сознание в народные массы, вдохновить их на борьбу за свои права, пробудить в них понимание своего исторического значения – в этом состоит основной идейный смысл “Сказок” Щедрина, и к этому он призывает своих современников.

Салтыков-Щедрин – Приключение с Крамольниковым

Однажды утром, проснувшись, Крамольников совершенно явственно ощутил, что его нет. Еще вчера он сознавал себя сущим; сегодня вчерашнее бытие каким-то волшебством превратилось в небытие. Но это небытие было совершенно особого рода. Крамольников торопливо ощупал себя, потом произнес вслух несколько слов, наконец посмотрелся в зеркало; оказалось, что он – тут, налицо, и что, в качестве ревизской души, он существует в том же самом виде, как и вчера. Мало того: он попробовал мыслить – оказалось, что и мыслить он может… И за всем тем для него не подлежало сомнению, что его нет. Нет того не-ревизского Крамольникова, каким он сознавал себя накануне. Как будто бы перед ним захлопнулась какая-то дверь или завалило впереди дорогу, и ему некуда и незачем идти.

Переходя от одного предположения к другому и в то же время с любопытством всматриваясь в окружающую обстановку, он взглянул мимоходом на лежавшую на письменном столе начатую литературную работу, и вдруг все его существо словно электрическая струя пронизала…

Не нужно! не нужно! не нужно!

Сначала он подумал: «Какой вздор!» – и взялся за перо. Но когда он хотел продолжать начатую работу, то сразу убедился, что, действительно, ему предстоит провести черту и под нею написать: Не нужно!!

Он понял, что все оставалось по-прежнему, – только душа у него запечатана. Отныне он волен производить свойственные ревизской душе отправления; волен, пожалуй, мыслить; но все это ни к чему. У него отнято главное, что составляло основу и сущность его жизни: отнята та лучистая сила, которая давала ему возможность огнем своего сердца зажигать сердца других.

Он стоял изумленный; смотрел и не видел; искал и не находил. Что-то бесконечно мучительное жгло его внутренности… А в воздухе между тем носился нелепо-озорной шепот: «Поймали, расчухали, уличили!»

– Что такое? что такое случилось?

Положительно, душа его была запечатана. Как у всякого убежденного и верящего человека, у Крамольникова был внутренний храм, в котором хранилось сокровище его души. Он не прятал этого сокровища, не считал его своею исключительною собственностью, но расточал его. В этом, по его мнению, замыкался весь смысл человеческой жизни. Без этой деятельной силы, которая, наделяя человека потребностью источать из себя свет и добро, в то же время делает его способным воспринимать свет и добро от других, – человеческое общество уподобилось бы кладбищу. Это было бы не общество, а склад трупов… И вот теперь трупный период для него наступил. Обмену света и добра пришел конец. И сам он, Крамольников, – труп, и те, к которым он так недавно обращался, как к источнику живой воды для своей деятельности, – тоже трупы… Никогда, даже в воображении, не представлял он себе несчастия столь глубокого.

Крамольников был коренной пошехонский литератор, у которого не было никакой иной привязанности, кроме читателя, никакой иной радости, кроме общения с читателем. Читатель не олицетворялся для него в какой-нибудь материальной форме и тем не менее всегда предстоял перед ним. В этой привязанности к отвлеченной личности было что-то исключительное, до болезненности страстное. Целые десятки лет она одна питала его и с каждым годом делалась все больше и больше настоятельною. Наконец пришла старость, и все блага жизни, кроме одного, высшего и существеннейшего, окончательно сделались для него безразличными, ненужными…

И вдруг, в эту минуту, – рухнуло и последнее благо. Разверзлась темная пропасть и поглотила то «единственное», которое давало жизни смысл…

В литературном цехе такие, направленные исключительно в одну сторону, личности по временам встречаются. Смолоду так односторонне слагается их жизнь, что какие бы случайности ни сталкивали их с фаталистически обозначенной колеи, уклонение никогда не бывает ни серьезно, ни продолжительно. Под грудами наносного хлама продолжает течь настоящая жильная струя. Все разнообразие жизни представляется фиктивным; весь интерес ее сосредоточивается в одной светящей точке. Никогда они не дают себе отчета в том, какого рода случайности ждут на пути, никогда не предусматривают, не стараются обеспечить тыл, не предпринимают разведок, не справляются с бывшими примерами. Не потому, чтобы проходящие перед ними явления и зависимость их от этих явлений были для них неясны, а потому, что никакие предвидения, никакие справки – ни на йоту не могут видоизменить те функции, прекращение которых было бы равносильно прекращению бытия. Нужно убить человека, чтобы эти функции прекратились.

Неужели именно это убийство и совершилось теперь, в эту загадочную минуту? Что такое случилось? – Тщетно искал он ответа на этот вопрос. Он понимал только одно, что его со всех сторон обступает зияющая пустота.

Крамольников горячо и страстно был предан своей стране и отлично знал как прошедшее, так и настоящее ее. Но это знание повлияло на него совершенно особенным образом: оно было живым источником болей, которые, непрерывно возобновляясь, сделались наконец главным содержанием его жизни, дали направление и окраску всей его деятельности. И он не только не старался утишить эти боли, а, напротив, работал над ними и оживлял их в своем сердце. Живость боли и непрерывное ее ощущение служили источником живых образов, при посредстве которых боль передавалась в сознание других.

Знал он, что пошехонская страна исстари славилась непостоянством и неустойчивостью, что самая природа ее какая-то не заслуживающая доверия. Реки расползлись вширь, и что ни год, то меняют русло, пестрея песчаными перекатами. Атмосферические явления поражают внезапностью, похожею на волшебство: сегодня – жара, хоть рубашку выжми, завтра – та же рубашка колом стоит на обывательской спине. Лето короткое, растительность бедная, болота неоглядные… Словом сказать – самая неспособная, предательская природа, такая, что никаких дел загадывать вперед не приходится.

Но еще более непостоянные в Пошехонье судьбы человеческие. Смерд говорит: «От сумы да от тюрьмы не открестишься»; посадский человек говорит: «Барыши наши на воде вилами писаны»; боярин говорит: «У меня вчера уши выше лба росли, а сегодня я их вовсе сыскать не могу». Нет связи между вчерашним и завтрашним днем! Бродит человек словно по Чуровой долине: пронесет бог – пан, не пронесет – пропал.

Какая может быть речь о совести, когда все кругом изменяет, предательствует? На что обопрется совесть? на чем она воспитается?

Знал все это Крамольников, но, повторяю, это знание оживляло боли его сердца и служило отправным пунктом его деятельности. Повторяю: он глубоко любил свою страну, любил ее бедноту, наготу, ее злосчастие. Быть может, он усматривал впереди чудо, которое уймет снедавшую его скорбь.

Он верил в чудеса и ждал их. Воспитанный на лоне волшебств, он незаметно для самого себя подчинился действию волшебства и признал его решающим фактором пошехонской жизни. В какую сторону направит волшебство свое действие? – в этом весь вопрос… К тому же и в прошлом не все была тьма. По временам мрак редел, и в течение коротких просветов пошехонцы несомненно чувствовали себя бодрее. Это свойство расцветать и ободряться под лучами солнца, как бы ни были они слабы, доказывает, что для всех вообще людей свет представляет нечто желанное. Надо поддерживать в них эту инстинктивную жажду света, надо напоминать, что жизнь есть радование, а не бессрочное страдание, от которого может спасти лишь смерть. Не смерть должна разрешить узы, а восстановленный человеческий образ, просветленный и очищенный от тех посрамлений, которые наслоили на нем века подъяремной неволи. Истина эта так естественно вытекает из всех определений человеческого существа, что нельзя допустить даже минутного сомнения относительно ее грядущего торжества. Крамольников верил в это торжество и всего себя отдал напоминаниям о нем.

Все силы своего ума и сердца он посвятил на то, чтобы восстановлять в душах своих присных представление о свете и правде и поддерживать в их сердцах веру, что свет придет и мрак его не обнимет. В этом, собственно, заключалась задача всей его деятельности.

Действительно, волшебство не замедлило вступить в свои права. Но не то благотворное волшебство, о котором он мечтал, а заурядное, жестокое пошехонское волшебство.

Не нужно! не нужно! не нужно!

К чести Крамольникова должно сказать, что он ни разу не задался вопросом: за что? Он понимал, что, при полном отсутствии винословности, подобного рода вопрос не только неуместен, но прямо свидетельствует о слабодушии вопрошающего. Он даже не отрицал нормальности настигшего его факта, – он только находил, что нормальность в настоящем случае заявила себя чересчур уже жестоко и резко. Не раз приходилось ему, в течение долгого литературного пути, играть роль anima vilis [подопытного существа (лат.)] перед лицом волшебства, но, до сих пор, последнее хоть душу его оставляло нетронутою. Теперь оно эту душу отняло, скомкало и запечатало, и как ни привычны были Крамольникову капризы волшебства, но на этот раз он почувствовал себя изумленным. Весь он был словно расшиблен, везде, во всем существе, ощущал жгучую и совсем новую боль.

И вдруг он вспомнил о «читателе». До сих пор он отдавал читателю все силы вполне беззаветно; теперь в его сердце впервые шевельнулось смутное чаянье отклика, сочувствия, помощи…

И его инстинктивно потянуло на улицу, как будто там его ожидало какое-то разъяснение.

Улица имела обыкновенный пошехонский вид. Крамольникову показалось, что перед глазами его расстилается немое, слепое и глухое пространство. Только камни вопияли. Люди сновали взад и вперед осторожно и озираясь, точно шли воровать. Только эта струна и была живая. Все прочее было проникнуто изумлением, почти остолбенением. Однако ж Крамольникову сгоряча показалось, что даже эта немая улица нечто знает. Ему этого так страстно хотелось, что он вопль камней принял за вопль людей. Тем не менее отчасти он не ошибался. Действительно, там и сям раздавалось развязное гуденье. То было гуденье либералов, недавних друзей его. Одних он обгонял, другие шли навстречу. Но увы! никакого оттенка участия не виделось на их лицах. Напротив, на них уже успела лечь тень отступничества.

– Однако! похоронили-таки вас, голубчик! живо! – сказал один, – строгонько, сударь, строгонько! Ну, да ведь тоже и вы… нельзя этого, мой друг; я вам давно говорил, что нельзя! Терпели вас, терпели, – ну, наконец…

– Но что же такое «наконец»?

– Да просто «наконец» – и все тут! скучно стало. Нынче не разговаривать нужно, а взирать и, буде можно, – усматривать. Вам, сударь, следовало самому зараньше догадаться; а ежели вам претило присоединиться от полноты души, – ну, так хоть слегка бы: «Разбирайте, мол, каков я там… внутри!» А то все сплеча! все сплеча! Ну, и надоело. – Я и сам – разве, вы думаете, мне сладко? Не со вчерашнего дня, чай, меня знаете! Однако и я поразмыслил да посоветовался с добрыми людьми… Господи, благослови… Бух!

– Да, любезный друг, жаль вас, очень жаль! приятно было почитать. Улыбнешься, вздохнешь, а иногда и дельное что-нибудь отыщешь… Даже приятелям, бывало, спешишь сообщить. В канцеляриях цитировали.

У меня был знакомый, который наизусть многое знал. Но, с другой стороны, есть всему и предел. Настали времена, когда понадобилось другое; вы должны были понять это, а не дожидаться, пока вас прихлопнут. Что такое это «другое» – выяснится потом, но не теперь… Вот я, вслед за другими, смотрел-смотрел, да и говорю жене: «Надо же!» Ну, и она говорит: «Надо!» Я и решился.

– На что же вы решились?

– Да просто – идти общим торным путем. Не заглядываясь по сторонам, не паря ввысь, не думая о широких задачах… Помаленьку да полегоньку. Оно скучненько и серенько, положим, но ведь, с одной стороны, блистать-то нам не по плечу, а с другой стороны – семейство. Жена принарядиться любит, повеселиться… Сам тоже: имеешь положение в свете, связи, знакомства; видишь, как другие вперед да вперед идут, – неужто же все потерять? Вы думаете, я так-таки навсегда… нет, я тоже с оговорочкой. Придут когда-нибудь и лучшие времена… Вот, например, ежели Николай Семеныч… Кормило-то, батюшка, нынче… Сегодня Иван Михайлыч, а завтра Николай Семеныч… Ну, тогда и опять…

– Да ведь Николай-то Семеныч – вор!

– Вор! Ах, как вы жестоко выражаетесь!

Наконец третий просто напрямки крикнул на него:

– И за дело! Будет с вас! Вы, сударь, не только себя, но и других компрометируете-вот что! Я из-за вас вчера объяснение имел, а нынче и не знаю, есмь я или не есмь! А какое вы имеете право, позвольте вас спросить? «В приятельских отношениях с господином Крамольниковым, говорит, а посему…» Я – туда-сюда. «Какие же, говорю, это приятельские отношения, вашество? так, буффон – отчего же после трудов и не посмеяться!» Ну, дали покамест двадцать четыре часа на размышление, а там что будет. А у меня между тем семья, жена, дети… Да и сам я в поле не обсевок… Можно ли было этого ожидать! Повторяю: какое вы имеете право? ах-ах-ах!

Крамольников не счел нужным продолжать беседу и пошел дальше. Но так как на пути его стоял дом, в котором жил давний его однокашник, то он и зашел к нему, думая хоть тут отвести душу.

Лакей принял его радушно; по-видимому, он ничего еще не знал. Он сказал, что Дмитрия Николаича нет дома, а Аглая Алексеевна в гостиной. Крамольников отворил дверь, но едва переступил порог гостиной, как сидевшая в ней дама взвизгнула и убежала. Крамольников отретировался.

Наконец он вспомнил, что на Песках живет старый его сослуживец (Крамольников лет пятнадцать назад тоже служил в департаменте Грешных Помышлений), Яков Ильич Воробушкин. Человек этот был большой почитатель Крамольникова и служил неудачно. С лишком десять лет тянул он лямку столоначальника, не имея в перспективе никакого повышения и при каждой перемене веяния дрожа за свое столоначальничество. Робкий и неискательный от природы, он и на частной службе приютиться не мог. Как-то с самого начала он устроил себя так, что ему самому казалось странным чего-нибудь искать, подавать записки об уничтожении и устранении, слоняться по передним и лестницам и т. д. Раз только он подал записку о необходимости ободрить нищих духом; но директор, прочитав ее, только погрозил ему пальцем, и с тех пор Воробушкин замолчал. В последнее время, однако ж, он начал смутно надеяться, стал ходить в ту самую церковь, куда ходил его начальник, так что последний однажды подарил ему половину заздравной просфоры (донышко) и сказал: «Очень рад!» Таким образом, дело его было уже на мази, как вдруг…

Крамольникову отворила дверь старая нянька, сзади которой, из внутренних дверей, выглядывали испуганные лица детей. Нянька была сердита, потому что нежданный посетитель помешал ей ловить блох. Она напрямки отрезала Крамольникову:

– Нет Якова Ильича дома; его из-за вас к начальнику позвали, и жив он теперь или нет – неизвестно; а барыня в церкву молиться ушли.

Крамольников стал спускаться по лестнице, но едва сделал несколько шагов, как встретил самого Воробушкина.

– Крамольников! простите меня, но я не могу поддерживать наши старые отношения! – сказал Воробушкин взволнованным голосом. – На этот раз, впрочем, я, кажется, оправдался, но и то наверное поручиться не могу. Директор так и сказал: «На вас неизгладимое пятно!» А у меня жена, дети! Оставьте меня, Крамольников! Простите, что я такой малодушный, но я не могу…

Сюжет сказки Приключение с Крамольниковым

Произведение относится к разряду лирического творчества писателя, отражающего некоторые детали его биографии, а также авторский настрой.

Основным персонажем сказки-элегии является Крамольников, через образ которого писатель передает собственные взгляды и размышления на реальную российскую действительность, используя для этого описание заколдованного места – Чуровой долины.

Повествование произведения состоит из рассуждений главного героя на насущные проблемы общественной жизни, включая безотрадное, тяжелое человеческое существование, в котором люди не имеют возможности увидеть результат своей работы и повлиять на происходящее, забывая о моральной и этической стороне жизни, лишившись совести и стыда.

Крамольников описывается писателем как типичный представитель русского литератора-демократа, способного лишь на демонстрации в собственных трудах пороков общества, но не указывающего путь на искоренение негативных проявлений человеческой жизни.

Тем самым писатель подчеркивает бесполезность высказывания протеста в мертворожденной форме, утверждая его бессмысленность и лживость, и называя рабским, бессильным и придавленным.

Приключение с Крамольниковым

Несколько интересных материалов

Рассказчик начинает свою повесть с описания нелегкой жизни смотрителей почтовых станций. Далее он описывает свое знакомство с одним из них.

Основным персонажем произведения является маленькая девочка Лидинька, которая успешно проходит обучение в гимназии.

Однажды на отдыхе в Ялте богатый москвич Дмитрий Дмитриевич Гуров встретил молодую симпатичную женщину.

Главным персонажем произведения является девочка тринадцати лет Варенька, служащая няней новорожденного малыша в семье сапожника.

Рассказы в деловом, изобличительном роде оставляют в читателе очень тяжелое впечатление; потому я, признавая их пользу и благородство, не совсем доволен

Анализ сказки Приключение с Крамольниковым Салтыкова-Щедрина сочинение

ПРИКЛЮЧЕНИЕ С КРАМОЛЬНИКОВЫM
(Стр. 197)

Впервые — Р. вед., 1886, 14 сентября, № 252, стр. 1—2. Подпись: Н. Щедрин.

Рукописи и корректуры не сохранились.

Сказка была отправлена в редакцию «Рус. ведомостей» 20 августа 1886 года вместе со сказкой «Деревенский пожар». Салтыков в сопроводительном письме просил Соболевского «напечатать их 31 августа или 2-го сентября», отложив ранее присланные сказки «Христова ночь», «Путем-дорогою», «Гиена». Однако «Приключение с Крамольниковым» опубликовали лишь через две недели после намеченного писателем срока, вслед за «Христовой ночью» и «Путем-дорогою».

Персонаж с характерной фамилией Крамольников появляется в произведениях Салтыкова трижды: в рассказе «Сон в летнюю ночь» (1875), в «Пошехонских рассказах» (1883) и в сказке-элегии «Приключение с Крамольниковым» (1886). Однако это не один, а три одноименных персонажа: сельский учитель, публицист и писатель. При всем различии их внешних биографий эти трое Крамольниковых идейно тождественны друг другу и олицетворяют один идеологический тип. Они — представители передовой демократической интеллигенции, находящейся в оппозиции к существующему строю. Из всех образов, которыми когда-либо пользовался Салтыков для выражения своих собственных взглядов, персонаж, появляющийся под именем Крамольникова, идейно наиболее близок к автору.

В Крамольникове из сказки-элегии эта близость усилена еще и тем, что он олицетворяет собою не только характерные особенности русских писателей-демократов второй половины XIX века вообще, но и некоторые биографические черты Салтыкова и его настроения в последние годы жизни.

В сказке-элегии, как и в появившемся годом позже очерке «Имярек», нашли свое выражение тяжелые переживания Салтыкова 80-х годов, вызванные закрытием «Отеч. записок», обострявшейся болезнью писателя, понижением уровня общественных настроений в среде демократической интеллигенции. Сетования Крамольникова на одиночество, на разобщенность с читателем, на то, что он лишился возможности «огнем своего сердца зажигать сердца других», — это объективированное выражение переживаний самого Салтыкова.

Но настроения и взгляды Крамольникова и Салтыкова сближаются не во всем. Литератор Крамольников, беззаветно посвятивший себя служению высоким общественным задачам, в конце жизненного пути пережил глубокую неудовлетворенность своею деятельностью. Внутренний голос говорил ему: «Отчего ты не шел прямо и не самоотвергался? Отчего ты подчинял себя какой-то профессии, которая давала тебе положение, связи, друзей, а не спешил туда, откуда раздавались стоны? Отчего ты не становился лицом к лицу с этими стонами, а волновался ими только отвлеченно?

Все, против чего ты протестовал, — все это и поныне стоит в том же виде, как и до твоего протеста. Твой труд был бесплоден».

Это — исповедь не Салтыкова, а Крамольникова, разочаровавшегося в действенности литературной формы протеста. Салтыков не был революционером, он не принимал непосредственного участия в революционной борьбе, хотя объективно содействовал ей в качестве литературного деятеля. По условиям своего времени и по свойствам своего художнического дарования он мог принести и приносил наибольшую пользу освободительному движению на легальной журнальной трибуне. Именно этим продиктованы неоднократные его заявления о своей преданности литературному делу и, в частности, его предсмертное завещание сыну: «. Паче всего люби родную литературу и звание литератора предпочитай всякому другому».

Вместе с тем нельзя не признать, что запоздалое желание Крамольникова быть с теми людьми, которые «шли вглубь и погибали», свидетельствует и о заметном сдвиге в понимании самим Салтыковым значения нелегальных форм борьбы.

В конце 1886 года в переписке Елисеева с Салтыковым возникла полемика по поводу сказки «Приключение с Крамольниковым». Елисеев, скатившийся на позиции либерализма, пришел к выводу о бесполезности всякого антиправительственного протеста и заявил о своем несогласии с идеями Крамольникова-Салтыкова. Активной борьбе Елисеев противопоставлял «теорию» сотрудничества общественных деятелей с самодержавием, в результате чего будто бы удастся «вести» правительство по пути реформ. На это Салтыков 30 октября 1886 года отвечал: «. Взгляда Вашего на Крамольникова не разделяю и теории вождения Дворникова 1 за нос за правильную не признаю. Дворниковы и до- и по- Петровские одинаковы, и литературная проповедь перестанет быть плодотворной, ежели будет говорить о соглашении с Дворниковыми. Для этого достаточно Сувориных и Краевских Оттого у нас и идет так плохо, что мы все около дворниковских носов держимся». Эта же мысль развивается и в письме к Елисееву от 16 декабря 1886 года.

Стр. 200. Чурова долина — заколдованная долина (чуром заколдованная).

1 Генерал Дворников — ироническое наименование бюрократии, введенное в оборот сатирическим стихотворением Добролюбова «Мысли помощника винного пристава» и ставшее употребительным с 60-х годов.

Анализ сказки Салтыкова-Щедрина «Дикий помещик»

1. История создания произведения.

Боясь цензуры, М.Е. Салтыков-Щедрин прибегает к иносказательной форме сказки для того, чтобы передать главную мысль и высмеять пороки самодержавия. Через сказочную форму писателю хотелось показать помещичье общество.

Впервые «Дикий помещик» был опубликован в 1869 году журналом «Отечественные записки».

2. Жанр произведения. Признаки жанра (жанров).

«Дикий помещик» относится к жанру сказки. Писатель использует элементы фольклора (зачин, фантастичные элементы).

Как отмечалось, жанр сказки М.Е. Салтыков-Щедрин выбирает неслучайно. Это сказка сатирическая, так как целью писателя было высмеять общественные пороки. Произведение не похоже на назидание, оно похоже на едкую и очень сильную сатиру.

3. Название произведения и его смысл.

Название «Дикий помещик» употребляется и в прямом, и в переносном значении. Помещик дик, потому что невежественен и нравственно отстал. Но помимо этого, помещик, который олицетворяет все дворянство, дик в прямом смысле этого слова. Он одичал и ведет себя абсолютно неадекватно.

4. От чьего лица ведётся повествование? Почему?

Повествование ведется от третьего лица, наблюдение ведется будто с высоты птичьего полета.

5. Тема и идея произведения. Проблематика.

М.Е. Салтыков-Щедрин отразил в своем произведении события 1860-х гг. Автор поднимает тему социального деления. Крестьяне терпят различные несправедливости от помещиков, которые не умеют жить самостоятельно. Весь этот класс совершенно ничего не умеет делать, помещики похожи на детей, которые не могут выжить в одиночку.

М.Е. Салтыков-Щедрин поднимает проблему неравенства. С этим связан и основной конфликт: тяжелые отношения между классами помещиков и крестьян.

Автор в сказке «Дикий помещик» подчеркивает роль крестьянства. Помещик в произведении становится совершенно диким без помощи крестьян. Именно простой народ становится главной силой страны. Их трудолюбие никогда не сравнится с леностью помещичьего класса. Без крестьян все помещики, по мнению М.Е. Салтыкова-Щедрина, превратились бы в таких же «диких помещиков».

6. Сюжет (сюжетные линии) произведения. Конфликт. Ключевые эпизоды.

Сюжет сказки довольно прост. Он повествует о помещике, который настолько замучился жить рядом с бедными крестьянами, что они исчезают из его жизни, в результате чего герой остается один и полностью дичает, теряя собственный разум и рассудок.

Начальство, узнавшее о диком помещике, приказывает изловить его и привести в порядок. Распоряжения выполнены, но помещик часто вспоминает о своей жизни в лесу.

7. Система образов произведения.

Центральным персонажем сказки М.Е. Салтыкова-Щедрина является помещик, который отличается своей бездеятельной жизнью. Он с презрением относится к своим крестьянам, не понимая, что только благодаря им он может вести такой праздный образ жизни. После того как от него уходят все крестьяне, обычный помещик превращается в помещика дикого.

Народ противопоставляется образу помещика. Это трудолюбивые люди, которые привыкли выживать самостоятельно. По мнению М.Е. Салтыкова-Щедрина, именно простой народ является основой всего русского населения. Писатель сочувствует крестьянам, однако автор высмеивает и черты простого мужика – смирение и покорность.

8. Композиция произведения.

Сказка «Дикий помещик» имеет небольшой объем, однако она включает в себя и завязку, и развитие действия, и кульминацию, и развязку.

В центре всего повествования лежит гротескная ситуация, противопоставляющая образ помещика и народа. Гротеск и антитеза – двигатели сюжета.

Завязка сказки включает в себя просьбу помещика избавить его от всех людей, находящихся рядом. Развитие действия – сцена ухода крестьян от помещика и постепенная его деградация. Кульминационным моментом становится полное одичание помещика, когда он перестал вести себя как человек, общаясь лишь с медведем в лесу. Развязка сказки гласит о том, что помещика «изловили» и привели в порядок, однако он тоскует по прежней жизни.

9. Художественные средства, приёмы, раскрывающие идею произведения.

М.Е. Салтыков-Щедрин широко использует сатирические приемы: гипербола, гротеск, юмор. Аллегории и метафоры позволяют с легкостью понять, о чем идет речь.

В произведении сказочные мотивы сочетаются с реальным бытописанием (к примеру, газета «Весть»), что еще больше подчеркивает актуальность сказки, отразившей современные писателю времена.

10. Отзыв о произведении.

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, применяя прием антитезы, смог с помощью аллегорических элементов в сказке «Дикий помещик» показать значение простого народа, без которого жизнь помещиков превращалась в дикое существование. Сатира делает произведение интересным и актуальным во все времена.

Анализ «Дикий помещик» Салтыков-Щедрин

В творчестве Салтыкова-Щедрина всегда большую роль играла тема крепостничества, угнетение крестьянства. Поскольку открыто высказывать свой протест существующему строю писатель не мог, почти все его произведения наполнены сказочными мотивами и аллегориями. Не стала исключением и сатирическая сказка «Дикий помещик», анализ которой поможет лучше подготовиться к уроку литературы ученикам 9 класса. Детальный анализ сказки поможет выделить основную мысль произведения, особенности композиции, а также позволит лучше понять, чему учит автор в своем произведении.

Краткий анализ

Перед прочтением данного анализа рекомендуем ознакомиться с самим произведением Дикий помещик.

Год написания – 1869 г.

История создания – Не имея возможности открыто высмеивать пороки самодержавия, Салтыков-Щедрин прибегнул к иносказательной литературной форме – сказке.

Тема – В произведении Салтыкова-Щедрина «Дикий помещик» наиболее полно раскрыта тема положения крепостных крестьян в условиях царской России, абсурдность существования класса помещиков, не умеющих и не желающих работать самостоятельно.

Композиция – В основе сюжета сказки – гротескная ситуация, за которой скрыты реальные отношения между классами помещиков и крепостных. Несмотря на небольшой размер произведения, композиция создана по стандартному плану: завязка, кульминация и развязка.

Жанр – Сатирическая сказка.

Направление – Эпос.

История создания

Михаил Евграфович всегда крайне болезненно относился к тяжелому положению крестьян, вынужденных находиться в пожизненной кабале у помещиков. Многие произведения писателя, в которых открыто затрагивалась эта тема, подвергались критике и не допускались цензурой к печати.

Однако Салтыков-Щедрин все же нашел выход из этого положения, обратив свой взор на внешне вполне безобидный жанр сказок. Благодаря умелому сочетанию фантастики и реальности, использованию традиционных фольклорных элементов, метафор, яркого афористичного языка писателю удалось замаскировать злое и острое высмеивание помещичьих пороков под прикрытием обычной сказки.

В обстановке правительственной реакции только благодаря сказочной фантастике можно было высказать свои взгляды на существовавший государственный строй. Использование сатирических приемов в народной сказке позволило писателю существенно расширить круг своих читателей, достучаться до народных масс.

Впервые сказка «Дикий помещик» была опубликована в 1869 году в популярном литературном журнале «Отечественные записки».

Посмотрите, что еще у нас есть:

Основная тема сказки «Дикий помещик» заключается в социальном неравенстве, огромной пропасти между двумя существовавшими в России классами: помещиками и крепостными крестьянами. Порабощение простого народа, сложные отношения между эксплуататорами и эксплуатируемыми – главная проблематика данного произведения.

В сказочно-аллегорической форме Салтыков-Щедрин хотел донести до читателей простую идею – именно мужик является солью земли, и без него помещик является лишь пустым местом. Мало кто из помещиков задумывается над этим, а потому отношение к мужику презрительное, требовательное и зачастую откровенно жестокое. Но только благодаря мужику помещик получает возможность пользоваться всеми благами, которые он имеет в достатке.

В своем произведении Михаил Евграфович делает вывод, согласно которому именно народ является поильцем и кормильцем не только своего хозяина-помещика, но и всего государства. Истинным оплотом державы служит не класс беспомощных и ленивых землевладельцев, а исключительно простой русский народ.

Именно эта мысль не дает писателю покоя: он искренне сетует на то, что крестьяне уж слишком терпеливы, темны и забиты, и не осознают в полной мере всей своей силы. Он критикует безответственность и терпение русского народа, который ничего не предпринимает для улучшения своего положения.

Композиция

Сказка «Дикий помещик» – небольшое произведение, которое в «Отечественных записках» заняло лишь несколько страниц. В ней идет речь о глупом барине, который бесконечно донимал работающих на него крестьян из-за «холопьего запаха».

В завязке произведения главный герой обращался к Богу с просьбой навсегда избавиться от этого темного и ненавистного ему окружения. Когда же молитвы помещика об избавлении его от крестьян были услышаны, он остался в полном одиночестве в своем большом поместье.

Кульминация сказки в полной мере раскрывает беспомощность барина без крестьян, которые выступали в его жизни источником всех благ. Когда же они исчезли, некогда лощеный барин быстро превратился в дикое животное: перестал мыться, следить за собой, есть нормальную человеческую пищу. Жизнь помещика превратилась в скучное, ничем не примечательное существование, в котором не было места радости и удовольствиям. В этом и заключался смысл названия сказки – нежелание поступиться собственными принципами неизбежно приводит к «дикости» – гражданской, интеллектуальной, политической.

В развязке произведения помещик, окончательно обнищавший и одичавший, полностью утрачивает рассудок.

Главные герои

О героях произведения мы написали отдельную статью – Главные герои «Дикого помещика».

С первых строк «Дикого помещика» становится понятно, что это жанр сказки. Но не добродушно-наставительной, а едко-сатирической, в которой автор жестко высмеял основные пороки социального строя в царской России.

В своем произведении Салтыкову-Щедрину удалось сохранить дух и общий стиль народности. Он мастерски использовал такие популярные фольклорные элементы как сказочный зачин, фантастичность, гиперболу. Однако при этом ему удалось поведать о современных проблемах в обществе, описать события в России.

Благодаря фантастическим, сказочным приемам, писатель смог вскрыть все пороки общества. Произведение по своему направлению является эпосом, в котором гротескно показаны реально существовавшие отношения в обществе.

Своеобразие сказок М. Е. Салтыкова-Щедрина (1)

Школьное сочинение

Сказка — малый эпический жанр, истоки которого коренятся в устном народном творчестве. В основе сказки лежат вымышленные, фантастические или авантюрные события, а финал чаще всего оптимистический: добро побеждает зло. Как и большинство других эпических жанров, сказка параллельно существует в фольклоре и в форме авторского литературного творчества.

Форму народной сказки использовали многие писатели. Их литературные сказки, написанные в стихах или прозе, воссоздавали мир народных представлений, народной поэзии, а иногда заключали в себе и сатирические элементы. Одним из ярчайших образцов жанра русской литературной сказки стал цикл фантастических миниатюр М.Е. Салтыкова-Щедрина.

Призванием М.Е. Салтыкова-Щедрина была политическая сатира, основным оружием — бичующий смех, социальным идеалом — общество равноправных, свободных, счастливых людей. Для сатиры Салтыкова-Щедрина были обычны приемы художественного преувеличения (гипербола, гротеск), фантастики, иносказания, сближения обличаемых социальных явлений с явлениями животного мира. Эти приемы приводили сначала к появлению сказочных эпизодов внутри произведений, а затем и к первым самостоятельным сказкам как к жанру. Именно сказки стали итогом многолетних жизненных наблюдений и размышлений писателя. В них сплетается фантастическое и реальное, комическое и трагическое, в них широко используется гротеск и гипербола, проявляется удивительное искусство эзопова языка. Но в отличие от народных сказок, сказки Салтыкова-Щедрина всегда острополитичны, в них ставятся самые животрепещущие вопросы современной ему жизни.

Каждая из сказок Щедрина — законченное и совершенное произведение. Но целостное представление о замысле и идее возникает только после знакомства со всем сказочным циклом.

К жанру сказки Салтыков-Щедрин обратился еще в 60-е годы XIX века, создав три замечательных произведения: “Дикий помещик”, “Пропала совесть” и “Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил”. Большинство же сказок цикла, состоящего из тридцати двух произведений, было написано в 80-е годы. Все сказки объединяются в цикл общими идеями и темами. Основной смысл цикла — в развитии идеи непримиримости классовых интересов в эксплуататорском обществе, в стремлении поднять самосознание угнетенных, пробудить в них веру в собственные силы. Не случайно сборник сказок М. Е. Салтыкова-Щедрина издатели-подпольщики назвали “Сказками для детей изрядного возраста”, то есть для взрослых, вернее, для тех, кто не только размышляет о жизни, но в ком пробуждается осознание своего человеческого достоинства.

Почему писателем был избран именно этот жанр? Во-первых, для едкой обличительной сатиры хороша была аллегорическая форма, ведь иносказания — любимая сфера мастера эзопова языка. Во-вторых, любая сказка заключает в себе или откровенное назидание (как мораль в басне), или фокусирует народную мудрость, идеальные представления. В-третьих, язык сказок необыкновенно ярок и образен, что позволяет наиболее точно донести до читателя идею произведения.

По своему содержанию сказки Салтыкова-Щедрина больше всего похожи на бытовые или плутовские, но действующие лица в них (как в баснях или сказках о животных) — звери, птицы, рыбы. С волшебными сказками щедринские роднит использование традиционных зачинов, присказок: “жили да были” (“Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил”), “в некотором царстве, в некотором государстве” (“Дикий помещик”, “Недреманное око”), “в старые годы, при царе Горохе” (“Дурак”) и другие; “ни в сказке сказать, ни пером описать”, “по щучьему велению, по моему хотению” и тому подобное; встречаются и троекратные повторы.

А дальше начинаются новаторские введения: в основе сатирической фантазии Щедрина лежат народные сказки о животных, и каждое животное наделено устойчивыми качествами характера: волк жаден и жесток, лиса коварна и хитра, заяц труслив, щука хищна и прожорлива, осел беспросветно туп, а медведь глуповат и неуклюж. Герои-животные вроде ведут себя, как им положено, но вдруг проскользнет что-то, присущее человеку, да еще принадлежащему к определенному сословию и живущему в то или иное историческое время (“премудрый пискарь”, например, просвещенный, умеренно-либеральный, в “карты не играет, вина не пьет, табаку не курит, за красными девушками не гоняется”).

Кроме всем известных по народным сказкам трусливого зайца, туповатого медведя, хищной щуки писатель придумывает новые обобщающие образы-аллегории: карась-идеалист, орел-меценат и другие. Язык сказок Салтыкова-Щедрина тоже не совсем сказочный: фольклорные обороты в нем смешиваются с канцеляризмами, книжная лексика сменяется просторечием (причем как в речи персонажей, так и в авторском повествовании). Это создает комические эффекты несоответствия, например, положения в обществе — умственному кругозору (Орел-меценат, если понимал что-то, произносил одно слово: “Имянно”).

Излюбленные художественные приемы Щедрина — ирония, гипербола и гротеск, которые усиливают горестные впечатления от столкновения с “чудесами” русской жизни. Так, например, генералы, откормленные мужиком (“Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил”), сделались “веселые, рыхлые, сытые, белые”. Такое перечисление неоднородных определений как однородных звучит издевательски: только сытое тело может развеселить генералов. В “Диком помещике” почти те же эпитеты еще больше усиливают обличение паразитизма “русского дворянина” — “тело имел мягкое, белое и рассыпчатое”.

Сказки Салтыкова-Щедрина можно разделить на несколько основных тематических групп. Это сатира на правительственные верхи, эксплуататорские классы: “Дикий помещик”, “Медведь на воеводстве”, “Орел-меценат”, “Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил”. Обличение поведения и психологии обывательски настроенных интеллигентов: “Премудрый пискарь”, “Самоотверженный заяц”, “Карась-идеалист”, “Вяленая вобла”. Изображение трудолюбивых, талантливых, могучих и вместе с тем покорных своим угнетателям народных масс: “Коняга”, “Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил”, “Богатырь”. Пропаганда новой морали: “Дурак”, “Христова ночь”.

В сказке “Медведь на воеводстве” разворачивается беспощадная критика самодержавия в любых его формах — в лесу царствуют трое воевод-медведей, разных по характеру: злого сменяет ретивый, ретивого — добрый, но эти перемены никак не отражаются на общем состоянии лесной жизни.

Зло заключается не в частных злоупотреблениях отдельных воевод, а в звериной природе власти. В сказке “Орел-меценат” Щедрин показывает враждебность деспотической власти просвещению, а в “Богатыре” история российского самодержавия заключена в образе гниющего богатыря и завершена полным его распадом и поражением.

Обличению паразитической сущности господ посвящены сказки о диком помещике и двух генералах. Между ними много общего: и в том и в другом случае писатель оставляет господ наедине, освобожденными от кормильцев и слуг. Но перед “освобожденными” от мужика господами открывается один-единственный путь — полное одичание.

В сказке “Карась-идеалист” писатель развенчивает драматические заблуждения русской и западноевропейской интеллигенции, примыкающей к социалистическому движению. Карась-идеалист исповедует высокие социалистические идеалы и готов к самопожертвованию ради их осуществления, он верит в достижение социальной гармонии через нравственное перерождение, перевоспитание щук. Но дело совсем не в “злых” и “неразумных” щуках: сама природа хищников такова, что они проглатывают карасей непроизвольно—у них тоже “комплекция каверзная”.

С негодованием и болью пишет Салтыков-Щедрин о трудящихся, жизнь которых можно приравнять только к каторге (“Коняга”). “Работой исчерпывается весь смысл его существования, для нее он зачат и рожден, вне ее он не только никому не нужен, но как говорят расчетливые хозяева, представляет ущерб”. Писатель возмущен пассивностью народа, каким-то врожденным холопством: умный мастеровитый “мужичина” в “Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил” не только беспрекословно служит генералам, но и всячески унижается перед ними: им нарвал спелых яблок, а себе взял одно кислое; по требованию “хозяев” сплетает себе веревку и сам же себя привязывает, “чтоб не убег”. Это предел абсурдности холопского поведения, но в этом проявляется и главная особенность сказок Щедрина — сочетание смешного и трагического.

Тем не менее, вера Салтыкова-Щедрина в свой народ, в свою историю остается неизменной. Свою надежду на счастливое преображение жизни, на неизбежность справедливого возмездия писатель воплотил в сказке “Христова ночь”. Вначале мы видим тоскливый серый пейзаж. На всем лежит печать сиротливости, все сковано молчанием, задавлено какой-то грозной кабалой. Но раздается звон колоколов, и мир оживает. Совершается великое чудо: воскресает поруганный и распятый Христос. Воскресает, чтобы словами “Мир вам!” к народу, не утратившему веры в торжество правды, клеймить “мироедов”, но все же открывает им путь к спасению — суд их совести беспощадный, но справедливый. Только предателей не прощает Христос, обрекая их на вечное странствие. На наших глазах совершается страшный суд, но не в загробном мире, а на земле, где много оступившихся, забывших христианские идеалы. Это, конечно, всего лишь утопия, но писатель верил в нее, потому что без такой веры жить невозможно.

“Я люблю Россию до боли сердечной”, — писал Щедрин. И все его творчество, вся жизнь — яркое тому доказательство.

Ссылка на основную публикацию
×
×